Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 2

Я развёл руками.

— Вот как-то так, дед.

Евгений Викторович задумчиво взглянул на мою тетрадь. Поднял со стола чашку, шумно отхлебнул из неё. В окно снова заглянули золотистые солнечные лучи. Они будто бы погладили моего деда по плечам и по голове, вновь заплясали на стенах солнечные зайчики. С улицы в комнату проник запах табачного дыма, словно на одном из соседних балконов закурили. Наверное, курил кто-то из пенсионеров: разгар рабочего дня — в СССР тысяча девятьсот семьдесят первого года по будням работало всё трудоспособное население страны, тунеядство тут не приветствовали. По соседству с квартирой деда Жени тунеядцы не проживали. Зато пенсионеров тут было предостаточно. По моим прикидкам, мужчины-пенсионеры сейчас наслаждались тёплой сентябрьской погодой: сидели за столами во дворе и резались в козла (грохотали костяшками домино).

— Значит, ты предсказываешь будущее, внук? — спросил Евгений Викторович.

Он стукнул чашкой по столу.

— Нет, — ответил я. — Просто знаю своё будущее. Ну и… твоё тоже. Хочешь верь, хочешь не верь, дед: я уже прожил жизнь. Однажды. В семьдесят пятом году я окончил Химфак МГУ, получил распределение в Ленинград, во ВНИАИ. В том же году женился — поспешил. Через пять лет развёлся. Потом снова женился. И снова развёлся. Работал. Половину зарплаты отстёгивал в качестве алиментов. Честно скажу, дед: папаша из меня был паршивый. Я постоянно пропадал на работе. Продвигал науку и строил карьеру. В третий раз женился в две тысячи первом. В две тысячи втором году получил должность ведущего инженера-конструктора.

Я посмотрел на тетрадь.

— С середины девяностых годов я занимался вот этими самыми литий-ионными аккумуляторами. Литий-кобальтовыми, литий-никель-марганец-кобальт-обсидными, литий-никель-кобальд-алюминий-обсидными, литий-марганцевыми, литий-железо-фосфатными, литий-титановыми… да много ещё какими. При мне начались исследования натрий-ионных аккумуляторов. Плотность энергии у них ниже, чем у литий-ионных. Но они дешевле, да и безопаснее. Думаю, что за ними будущее. Когда их доведут до ума. В две тысячи восемнадцатом году я вышел на пенсию. В двадцатом похоронил жену. В две тысячи двадцать шестом году я умер.

Дед приподнял брови и спросил:

— Ну, и как оно?

— Что?

— Умирать.

— Не знаю, дед. Помню только, как потемнело в глазах. Такое случалось и раньше: перед обмороками. Но на этот раз я очнулся не там, где упал. Открыл глаза в комнате общежития, в Москве. В сентябре тысяча девятьсот семьдесят первого года. Обнаружил, что мне снова двадцать один год. Вот это было приятное открытие, дед. В двадцать один год чувствуешь себя намного лучше, чем в семьдесят шесть. Никакого радикулита и простатита. Ни гипертонии, ни ортостатической гипотензии. Колени не болят. В волосах ни намёка на седину. Сердце работает, как хорошо смазанный мотор. Молодость — это прекрасно, дед.

Я ухмыльнулся.

— Но даже не это главное. Представь себе, дед: мама и папа ещё живы. Ромка живой. И ты, дед — тоже. Я первым делом рванул в Тольятти. Обнял маму и отца. Они сейчас такие молодые! Как дети, честное слово. Долго доказывал им, что у меня всё нормально. Мама подумала, что я влюбился. Папа, как и ты, заподозрил, что меня отчисляют из университета. Не представляешь, дед, какое это счастье снова услышать их голоса. Я пробыл у них неделю. Потом вернулся в Москву и утряс кое-какие дела. Вчера я снова обнял Ромку. Дед, я… он такой… на тебя похож, между прочим. Много лет его не видел. Даже дольше, чем родителей.

Евгений Викторович хмыкнул и сказал:

— Ты меня вчера чуть не раздавил. Когда сгрёб в охапку. Точно: Медведь.

Дед Женя приосанился — табурет под ним жалобно застонал.

— Честно скажу, дед: тебя я плохо помню. Мне пошёл только двадцать второй год, когда ты умер. А сам я почти дотянул до семидесяти шести. Не видел тебя больше полувека. Вчера с тобой будто бы заново познакомился, когда сюда приехал. Папа в шестьдесят лет будет таким же, как и ты сейчас: с такой же шапкой из седины на голове. Эти серые мешки под глазами — наша семейная черта. Я тоже после сорока выглядел по утрам так, будто никогда не выходил из запоя. Это всё от стресса. И из-за плохого сна. Сейчас даже не верится, что сплю беспробудно всю ночь. Утром просыпаюсь свежий, как огурчик. Невероятное ощущение.

— Да уж, — сказал Евгений Викторович.

Он отвлёкся на чай. Посмотрел на меня поверх чашки — оставленная в чашке ложка чудом не угодила ему в глаз.

Сердце у меня в груди билось спокойно, словно я беседовал с дедом о погоде, а не признавался ему в сумасшествии.

— Когда, говоришь, я умру? — спросил дед Женя.

Я не почувствовал в его голосе ни ноток тревоги, ни удивления.

— Двенадцатого декабря, — повторил я.

Евгений Викторович хмыкнул и покачал головой.

— Много народу пришло на похороны? — поинтересовался он.

— Много, дед. Половина нашего двора. Твои дети приехали. Внуков было пять штук, включая меня. С твоей работы прибыла делегация. Какие-то незнакомые мне люди явились — я всех твоих друзей не знаю. Много ветеранов там видел. Однополчанин твой из Белгорода приехал. Тот, который без ноги. Всех я не рассматривал, дед. Не до них было. Подморозило тогда. У Ромки руки замёрзли. И щёки — он плакал. Ты представляешь моего младшего брата плачущим? Соседку нашу помню: Веру. Тоже рыдала. Много кто рыдал, дед. Не только твои родственники. На моих похоронах народу наверняка поменьше было. Мало кто из моих друзей до них дожил.

Дед Женя улыбнулся.

— Хорошую жизнь прожил, значит, — сказал он, — раз столько народу собралось.

Евгений Викторович дёрнул седой головой, снова пригубил чашку. Звякнула о край чашки ложка. На этот звон откликнулась птица на улице: она громко зачирикала едва ли не около нашего окна.

Дед Женя вздохнул, направил свой взгляд на меня.

— Так значит, ты пожил больше меня, внук? — спросил он. — Большим учёным стал, начальником…

Евгений Викторович одобрительно кивнул.

Я пожал плечами, ответил:

— Ерунда всё это, дед. Учёный из меня получился весьма посредственный. Оттачивал чужие идеи — не более того. Много работал. Часто в ущерб здоровью и семье. Сомневаюсь, что хоть один из моих детей явился на похороны. Они лет тридцать со мной через губу разговаривали: с тех пор, как встали на ноги. Тут мне гордиться точно нечем. Променял семью вот на эти дурацкие аккумуляторы. Да и любвеобильный был… слишком. Женщин рядом со мной всегда много крутилось. Даже на старости лет кружили вокруг меня, как то вороньё. Видели во мне богатого папика. В общем, наделал я глупостей, дед. Но то было не со зла.

Дед Женя кивнул.

— Верю, что не со зла, внук. Ты парень хороший. Моя порода. Все люди совершают ошибки. Уж я-то знаю.

Евгений Викторович улыбнулся и спросил:

— На новую жизнь какие планы? Снова аккумуляторы?

Дед Женя прикрыл ладонью мою тетрадь, в которую пока даже не заглянул.

Я скривил губы.

— Посмотрим, дед. В универ сейчас точно не вернусь. Есть дела и поважнее, чем аккумуляторы.

— Хм. Это ты точно заметил, Санёк. Аккумуляторы — не главное.

Дед Женя потёр гладко выбритый подбородок и спросил:

— В будущем-то, как? В том, которое ты видел. Анджелу Дэвис освободили? Показали американцам Кузькину мать во Вьетнаме? Построили в СССР коммунизм? Или всё ещё топчемся в этом развитом социализме? Что придумали наши учёные, кроме этих твоих литий-ионных аккумуляторов? Как там, в космосе? Построили города на Луне? Сколько человек проживало на Марсе в этом твоём две тысячи двадцать шестом году? Какие интересные фильмы сняли? Про детей своих расскажи. Кем они стали? Ромка-то наш устроил выставку своих картин? Так и рисовал всю жизнь чернилами? Или всё же взялся за краски?

Дед показал рукой на мою чашку.

— Ты чай-то пей, Санёк. Остынет ведь. Пей и рассказывай.

Я придвинул к себе чашку и сказал:

— Ромка чернилам не изменил. Убили его. В Тольятти, в девяносто втором году…