Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 102
Тишина за стеной, в квартире соседей, теперь тоже не казалась мне странной. Зато она напоминала о той папке с бумагами, которую дед спрятал на полку в шкафу (Надя заявила, что завтра мы вернём её Иванову – такие инструкции она получила). Телевизор мы выключили, когда прослушали программу новостей. Новости меня сегодня вечером в очередной раз порадовали: в сравнении с бурлившим невзгодами остальным миром, СССР (по версии советского телевидения) был островком стабильности и спокойствия. От просмотра концерта мы отказались. Дед Женя и Надя уселись на диван – в очередной раз засыпали меня вопросами о будущем.
Сегодня их не интересовали политика, войны и катаклизмы. Они расспрашивали о том, какая музыка мне нравилась в будущем, какие интересные фильмы я там посмотрел. Словно ждали от моих рассказов того же, что и от телевизионных новостей: спокойных и оптимистичных посылов. Я их ожидания не подвёл: рассказал о свих любимых кинофильмах (как оказалось, все они были сняты ещё в советское время). Предсказал появление новогоднего шедевра Рязанова «Ирония судьбы, или С лёгким паром!», сообщил о скорых съёмках музыкального фильма «Три мушкетёра» и об Оскаре восемьдесят первого года за «Москва слезам не верит».
За десяток минут до полуночи мы с Надей отбросили маскировку и уже не прятали взгляды: пристально смотрели на стрелки настенных часов. Дед Женя вёл себя сдержаннее: он чаще посматривал на портрет жены за стеклянной дверцей серванта, а не на медленно пробегавшую по циферблату секундную стрелку. В голове мелькнула мысль о том, что представители ЦРУ запаздывали. Я её тут же озвучил: обратил в очередную шутку. Заявил, что если иностранные киллеры не уложатся в отведённый Ромкой для нашего убийства срок, то «в квартиру мы их не пустим». Ни дед Женя, ни Надя над моей шуткой не посмеялись. Да и я сам не улыбнулся.
Сердце в груди стучало чуть чаще обычного – будто бы подталкивало медлительную секундную стрелку. Тишина в квартире нарушалась только тиканьем часов и шумом машин на шоссе за окном. Я снова хмыкнул: решил, что сегодня мы будто бы встречали новый год. Недоставало только салата оливье, шампанского и длинной речи президента о том, что «прошедший год был трудным» (я отметил, что не помню, выступал и сейчас по телевидению с подобными новогодними речами Брежнев). Стрелка лениво кружила по циферблату. Мне показалось, что Надя затаила дыхание, когда стрелка отправилась на финальный круг. Я буквально заставил себя вздохнуть.
Всё.
– Полночь, – сказала Надя.
Она посмотрела на меня, чуть заметно улыбнулась и добавила:
– Значит, соседка.
Дед Женя кивнул.
– Точно, – сказал он. – Клавка, чтоб её…
– Поздравляю вас, товарищи, – произнёс я в духе новогоднего президентского поздравления. – День был трудным. Моемся и ложимся спать. Кино окончено. Спасибо за внимание.
На кухне шумела газовая колонка. Надя уединилась в ванной комнате – в комнату ко мне вошёл задержавшийся в квартире дед Женя. Он замер на пороге, приложил палец к губам. Я невольно приподнял брови.
Дед Женя бросил взгляд через плечо: в прихожую. Прислушался. Затем подошёл к креслу, сунул руку в карман трико и вынул оттуда газетный свёрток (размером с Надину ладонь). Протянул его мне.
– Глянь‑ка, Санёк, – почти шёпотом сказал Евгений Викторович.
– Что это?
Я задал вопрос так же тихо. Дед Женя показал на свёрток пальцем и будто бы меня поторопил. Я развернул газету… и невольно хмыкнул. Потому что увидел стопку клочков бумаги, исчерченных чернильными штрихами.
Ромкины рисунки, разорванные до размеров игральных карт. Я заметил на верхнем клочке знакомые завитки – как на иллюстрациях к роману «Два капитана». От этих бумажек неприятно попахивало – побывали в мусорном ведре.
Я поднял на деда Женю глаза и спросил:
– Здесь оба?
Евгений Викторович покачал головой и показал мне три пальца.
– Три? – переспросил я. – Третий… твой?
Дед Женя кивнул – наклонился ко мне и двумя пальцами вынул из стопки обрывков бумаги нижний клочок. Предъявил его мне. Там я чётко увидел нарисованный при помощи чернильных штрихов примечательный нос и часть глаза.
Я покачнул рукой, где на ладони лежала газетная бумага (дед не пожалел для этого свёртка свежий номер газеты «Советский спорт», словно очень спешил его соорудить) и порванные на куски нарисованные моим младшим братом портреты.
Поинтересовался:
– Давно он выбросил?
– После ужина, – прошептал дед Женя.
– И ты молчал?
Евгений Викторович развёл руками и выразительно указал в направлении ванной комнаты, где сейчас мылась Надя. Он забрал у меня обрывки рисунков и поспешно завернул их в газету. Сунул свёрток в карман трико и вздохнул.
– Клавка, – едва слышно произнёс он. – Зар‑раза.
Во вторник утром Надя выглядела не выспавшейся. Я ночью спал, как убитый (это сравнение мне показалось забавным). Не слышал, как часто она просыпалась и спала ли вообще. Надя клочки портретов не видела – быть может, поэтому караулила мой сон и ночью. Утром она делала рядом со мной зарядку, потирала чуть воспалившиеся от недосыпа глаза. За завтраком Надежда почти не говорила, словно и на кухне «контролировала ситуацию». Ромка вёл себя, как ни в чём не бывало: позавтракал с аппетитом (пирожки с картошкой ему понравились). Натянул отутюженную вчера дедом Женей форму, повязал под воротником рубашки пионерский галстук.
Надя предложила, чтобы сегодня на работу я надел костюм.
Я взглянул на неё с нескрываемым удивлением и спросил:
– Зачем? На работу, как на праздник? Кто меня там в костюме увидит? Вахтёрша? Или Олег Павлович?
Надя неопределённо повела плечом и отвела взгляд.
– Ну… мало ли, – сказала она. – Хочу, чтобы ты сегодня был красивым.
– Я всегда красивый. Своей, особенной красотой.
Надя улыбнулась, вздохнула.
Я поинтересовался:
– Сегодня день зарплаты?
– Нет, – ответила Надя. – То есть… не знаю.
Я отметил, что сегодня она надела нарядное платье – то самое, в котором танцевала в ресторане «Ленинград». Тщательно рассмотрела перед зеркалом свою причёску. Четверть часа возилась с косметикой, от чего я снова подумал о том, что она не выспалась.
Майор Иванов сегодня тоже выглядел излишне серьёзным. Хотя он проделал при нашей встрече все те же стандартные действия: выбрался из машины (когда мы попрощались у ворот школы с Ромкой) и распахнул перед Надей дверь.
Я невольно усмехнулся, когда уселся в салон и ощутил: запах мужского одеколона там будто бы стал сильнее. Подумал о том, что несостоявшаяся (вторая по счёту) смерть сделала меня подозрительным. Или же излишне внимательным.
– Александр Васильевич, у вас всё хорошо? – спросил майор Иванов.
Он посмотрел на меня из салонного зеркала заднего вида – заметил мою усмешку.
– Всё просто прекрасно, Олег Павлович, – ответил я. – Погода хорошая. Жизнь продолжается. Всё просто замечательно.
Я привстал и положил на переднее пассажирское сидение папку, которую вчера оставил в квартире деда Жени майор Иванов. Олег Павлович кивнул и повернул ключ в замке зажигания. Надя взяла меня за локоть. За окном по дороге проехал пассажирский автобус – в его окнах отрезался свет выглянувшего из‑за крыш домов солнца. «Волга» чуть дёрнулась и последовала за автобусом. Я проводил взглядом шагавших к воротам школы пионеров. Запах ландышей чуть разбавил шипровый аромат. Я сунул руку в карман и поправил там свёрнутую в трубочку ученическую тетрадь (я порадовал Надю: надел сегодня пиджак).
Колонны у входа в здание городского архива будто бы слегка посерели (со дня с моего прошлого появления на работе). То ли солнечные лучи на них теперь падали под иным углом, то ли сказалось приближение зимы (колонны поменяли свой летний облик на зимний). Солнечный свет предательски подсвечивал пыль и грязные разводы на оконных стёклах, отражался в окнах припаркованных около входа в архив (и в городскую библиотеку) автомобилей. Около здания я увидел старых знакомцев: две «Волги» ГАЗ‑21 (каждая замерла на своём парковочном месте у ступеней крыльца) и тёмного незнакомца – ГАЗ‑24 чёрного цвета. Чёрная «Волга» выглядела новой и будто бы натёртой воском: она нарядно блестела, как новенькая игрушка на витрине магазина. Надя и майор Иванов заметили эту игрушку – выпрямили спины, точно по неслышной для меня команде, и будто бы слегка напряглись.