Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 101
Иванов выдержал секундную паузу.
– Которого обвинила в нападении на неё и её мужа, Анатолия Осипенко. С её слов, муж о её намерениях и прошлых убийствах ничего не знал. Мы тоже склоняемся к такой версии. Но точные обстоятельства дела установит следствие. Наша задача была: установить сам факт предполагаемых убийств. Мы с этой задачей справились. Остальное – уже работа милиции.
Губы на лице майора чуть дёрнулись.
Иванов посмотрел мне в глаза.
– Александр Васильевич, у нас говорят все, как вы понимаете, – сообщил он.
Я кивнул и ответил:
– Могу представить.
Олег Павлович снова взглянул на деда Женю и сообщил:
– Копия протокола допроса супругов Осипенко в папке. Там же краткая справка об их прошлых подвигах. Ознакомьтесь, Евгений Викторович. А мне пора. Не буду вас нервировать своим присутствием. Надеюсь, что моё сообщение внесло некоторую ясность в причины прошлых и будущих событий. Все подробности в папке. Изучайте. А я пойду?
Иванов посмотрел на Надю.
– Конечно, Олег Павлович, – ответила Надежда.
Лишь после этого Иванов оторвал ладони от столешницы и неспешно поднялся.
Он посмотрел на меня поверх Надиного плеча и добавил:
– И ещё, Александр Васильевич. Довожу до вашего сведения, что взрывное устройство на борту самолёта ТУ‑104, выполнявшего рейс семьсот семьдесят три Москва‑Симферополь, найдено и обезврежено. Пострадавших нет. Террорист задержан. Насколько я знаю, он уже даёт показания. Это всё, что мне известно о том происшествии. Хорошего вам дня.
Глава 21
От распития чая и прочих напитков майор Иванов отказался. Мы его не уговаривали. Надя и Евгений Викторович проводили Иванова до двери – я попрощался с ним из кухни. Олег Павлович ушёл. Дважды щёлкнул дверной замок. Надежда поставила пистолет на предохранитель. Постояла у двери, послушала доносившиеся с лестничной площадки звуки. Мы с дедом Женей тем временем уселись за кухонный стол и приступили к изучению принесённых майором КГБ документов, передавали прочитанные листы из рук в руки. Надя вернулась в кухню, положила пистолет рядом с хлебницей и поставила на плиту чайник. Буднично зажгла на конфорке газ.
Шуршали страницы. «…Расстаёмся без улыбки, – пела в большой комнате радиола, – ты не машешь из окна…» Радиоприёмник тихо подпевал ей отрывком из оперы Чайковского. Я пробегался глазами по протоколам допроса Клавдии и Анатолия Осипенко – то и дело хмыкал. С протоколами допросов я столкнулся впервые: в прошлой жизни подобного опыта у меня не было. На краю сознания промелькнула мысль о том, что нечто кардинально новое для меня в этой жизни уже случилось. Я не только сунул нос в бумаги следствия, но и стал потенциальной целью убийц – в своих признаниях Клавдия Осипенко заявила об этом однозначно.
На бумаге признания соседки Клавы выглядели спокойной констатацией факта: ей не понравилось поведение соседа – она решила от него избавиться по уже многократно отработанной схеме. По той же, по какой свела в могилу своего первого мужа, которому химзавод выделил квартиру, как получила новую должность (ранее принадлежавшую Антонине Зориной), как решила конфликт между своим мужем и соседом по лестничной площадке Василием Полушкиным. Одно и то же средство, добавленное в разную пищу – схожие врачебные диагнозы, как результат. Метод работал надёжно: давал желаемый эффект и не создавал проблем.
Я видел, как дед Женя скользил взглядом по страницам – он то и дело хмурился. Нашёл на странице допроса ответ Клавдии Зориной на вопрос о том, планировала ли она убийство своего соседа Евгения Викторовича Медведева. Осипенко назвала деда Женю хорошим соседом и заявила, что проблем с ним не было – убивать его было не за что. Я невольно прикинул, какие проблемы у деда Жени возникли с Толиком и Клавой Осипенко в прошлый раз. Пришёл к выводу, что причин для ссоры между соседями могло быть огромное множество. Вплоть до тех же, какие послужили поводом отравить меня (этот повод Клавдия расписала чётко).
– Дурдом, – сказал я. – Видел, дед? Она мириться со мной сегодня собиралась. И в честь такого случая планировала угостить пирожками. С мясом. Даже тесто уже замесила. Я теперь пирожки с мясом лет десять есть не смогу.
Передал деду Жене очередную прочитанную страницу.
Евгений Викторович усмехнулся.
– А я подумал: не напечь ли нам пирожков? – сказал он. – Не с мясом, раз ты его больше не ешь. Можно сделать пирожки с капустой. Или с картошкой. И потрошков куриных туда немного добавить: только для вкуса и аромата.
– Я умею печь пирожки с картошкой, – сообщила Надя. – Бабушка научила.
Она неуверенно улыбнулась.
Дед Женя поднял к потолку указательный палец.
– Вот! – сказал он. – С удовольствием попробую.
Он наградил Надю улыбкой и сообщил:
– Сбегаю в «Гастроном». За потрошками. А вы из дома не выходите: день ещё не закончился.
Ромка пришёл из школы – в квартире уже витали ароматы свежей выпечки. Надин пистолет к тому времени вернулся обратно в сумочку. Бумаги с протоколами допросов супругов Осипенко легли в оставленную майором Ивановым папку и вместе с ней перекочевали в большую комнату. Голос Вадима Мулермана к тому времени сменился пением Майи Кристалинской: «…И любимый произносит: „Добрый вечер!“…» Радиоприёмник замолчал (я его выключил). Небо за окном помрачнело, словно у него испортилось настроение. У нас с настроением было всё в порядке. Этому поспособствовали испечённые дедом Женей на пару с Надей пирожки с картошкой (куриные потроха дед Женя из магазина не принёс – зато купил к пирожкам банку густой сметаны).
– Обед в пятнадцать часов, – с порога сообщил мой младший брат.
– Как скажешь, медвежонок, – ответил я.
– Я не медвежонок, я – Рома.
К вечеру я всё чаще посматривал на часы. На закате прошлой жизни я отвык подгонять время – тогда оно и так шло слишком быстро. Но сегодня будто бы об этом позабыл: то и дело сверялся с часами и мысленно прикидывал, сколько часов и минут осталось до окончания понедельника одиннадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят первого года. До ужина в прихожей дважды оживал телефон. Оба раза звонил майор Иванов. Со мной он не разговаривал – выяснял у Нади «обстановку», давал ей указания. Эти указания в общих чертах звучали, как запрет выходить из квартиры и пускать в квартиру вообще кого‑либо, не говоря уже о посторонних. Надя отвечала ему коротко, ни разу не уточнила, что разберётся со своей работой «без сопливых».
Третий раз телефон ожил, когда Ромка уже сидел у телевизора и смотрел «Спокойной ночи, малыши!» Трубку снял дед Женя (он то и дело нервно прохаживался из большой комнаты на кухню и обратно, словно тайком от нас ел пирожки). Почти тут же он позвал к телефону Надю, снова. На мой вопрос «Кто?» он ответил движением плеч и сообщил, что звонивший не представился. Я повернул лицо в сторону прихожей и прислушался. Надя то и дело говорила: «Да», «Я поняла», «Хорошо». Ни разу не сказала «Так точно», не выдала ни одной фразы длиннее двух слов. Хотя простояла в прихожей с трубкой у уха примерно минут десять. Она вернулась в большую комнату задумчивая, прошла мимо меня и уселась на диван рядом с Ромкой.
– Кто звонил? – спросил я.
Надя бросила в меня рассеянный взгляд и ответила:
– По работе. Получила инструкции. Саша, всё хорошо; всё, как обычно.
Я встретился взглядом с её глазами. Мне показалось, что я заметил в них растерянность и тревогу. Подумал о том, что «обычно» я подобные эмоции на Надином лице не замечал.
Ромка досмотрел обязательную телепередачу и отправился спать. Вёл себя, «как обычно» – я невольно присматривался к его поведению. Я посидел рядом с Ромкой на стуле, когда он забрался под одеяло. Младший брат с десяток минут терпел моё присутствие, но потом всё же напомнил, что «пора спать». Я не удержался и снова его обнял – Ромка стерпел и это. Я прикрыл дверь в комнату брата и улыбнулся будто бы случайно оказавшейся в прихожей Наде. Почувствовал запах валерианы – это «подкрепил» свои нервные клетки дед Женя. Вновь отметил, что из подъезда сегодня не проникал к нам в квартиру запах табачного дыма – сейчас меня это не удивило.