Голая правда, стр. 7

Конечно, такому дурачку льстила связь с известной актрисой, только что благополучно избавившейся от второго мужа. Что она ему пообещала? Не любовь же до гроба, в самом деле, – это ему, наверное, обещали многие. А что? Марго не знала…

В упоении она не сразу заметила, что постепенно его взгляд перестал останавливаться на ней, просто скользил мимо, уносился в пустоту. И с этим взглядом бесполезно было бороться. Бесполезно было напоминать о прежних минутах близости, слёзы лишь ускорили бы процесс. Средство было только одно – устранить причину, из-за которой Марго постепенно стала превращаться в пустое место, в весьма обременительную, нудную обязанность. Устранить причину или устраниться самой.

…Марго налила полный бокал мартини, выпила его залпом и вытерла тыльной стороной руки липкий рот. Она упала на диван, раскинув руки, и блаженно сощурилась. Она-то знала, что рано или поздно победа будет за ней.

Рано или поздно… Рано или поздно… Так, раскинувшись, с блуждающей улыбкой на полуоткрытых губах она и заснула, как будто провалилась в удушливую липкую бездну, полную тревожных снов и страшных видений.

Глава четвертая

Михаил Аркадьевич Костырев

Столица была возбуждена сообщением о трагической кончине известной актрисы Евгении Шиловской.

Первые, еще недостоверные слухи просочились сначала в театр, а потом пошли гулять по Москве, передаваясь из уст в уста, постепенно обрастая домыслами, невероятными подробностями и «абсолютно точными» сведениями. Уверенно говорили о том, что она была зверски зарезана, ей выкололи глаза неизвестные бандиты, а истекающее кровью тело бросили на всеобщее обозрение…

Хотя утренние газеты вышли без заметок об этом событии, радио и телевидение уже выдавали в эфир волнующее сообщение. Смерть Шиловской активно обсуждалась в общественном транспорте наряду с такими известиями, как очередной террористический акт, повышение курса доллара, банкротство известного банка, и с прочими нерадостными слухами. У людей эта новость вызывала возглас удивления, традиционно поднятые брови и стандартное покачивание головой: удивительно, какое безобразие творится в мире!

В это время в московском ГУВД решался вопрос, кому поручить дело об убийстве Шиловской. Дело обещало быть достаточно громким и долгое время находиться на слуху у общественности. Предвиделось большое количество неприятных статей, заметок, интервью у работников МУРа и прокуратуры, в которых с изящной долей ехидства обсуждалась бы нерасторопность и беспомощность следствия, намекалось бы на известные круги, будто бы причастные к убийству, и давалось понять читателям, что только ленивый не сможет найти преступника в этой ситуации. Ленивый – и милиция.

Да, дело обещало быть резонансным, и поэтому вести расследование поручили одному из старейших работников МУРа, подполковнику Михаилу Аркадьевичу Костыреву, который, несмотря на то что оперативный пыл молодости у него давно остыл и уступил место спокойной меланхолической мудрости, имел большой авторитет и в глазах общественности, и в глазах руководства.

Михаилу Аркадьевичу Костыреву было пятьдесят лет. Невысокий, коренастый, тёмные спокойные глаза в сеточке мелких морщинок. Волосы подполковника уже тронула первым заморозком седина, глубокие залысины создавали впечатление огромного лба, а манера говорить с тихим достоинством и уверенностью в собственной правоте зачастую помогала ему выдерживать мелкие и крупные стычки с начальством.

В отличие от сыщиков, которых с такой любовью живописуют голливудские фильмы – с лупой в руках, склонившихся над следами, оставленными преступниками, прыгающих с небоскрёба прямо в седло мотоцикла, на ходу пересаживающихся из машины в машину, – Костырев совершенно не вписывался в десятилетиями сложившийся образ супердетектива. Имея некоторую долю природной русской ленцы, он не любил рыскать по городу в поисках улик и преступников – это мешало ему сосредоточиться на основных моментах расследования. Поэтому черновую, рутинную работу выполняли за него молодые ребята-оперативники, с готовностью берущие на себя ту долю мероприятий, склонностью к которым не грешил их начальник. Себе же Костырев справедливо отводил роль мозгового центра, координирующего действия всех периферийных частей сложной системы розыска.

Любовь к кабинетной работе отразилась и на его внешнем облике – солидное кругленькое брюшко, «трудовая мозоль», как любила подшучивать над ним его жена, очки в массивной роговой оправе с выпуклыми линзами, свидетельствующие о приближении старческой дальнозоркости, любовь к кожаным портфелям с позолоченными застёжками – все эти мелочи придавали ему сходство с полуответственным работником рядового министерства. Такие работники часто оказываются бюрократами, влюблёнными в мелкие справки по всевозможным поводам, умелыми волокитчиками с тридцатилетним стажем, потомственными взятколюбцами и опытными приспособленцами.

Но Костырев был антиподом своего бюрократического облика. Он не любил справок, взяток не брал, хотя ему неоднократно предлагали, приспособленцем тоже не слыл, а наоборот, имел репутацию человека с характером, человека неконфликтного, но принципиального и несклонного к компромиссам, даже во имя ведомственных интересов.

Костырев занимал просторный удобный кабинет с конторской мебелью светлого яичного цвета. Окна выходили в узкий переулок. Из окон открывался вид на бесконечные поля горбатых крыш со столбиками будок, путаницей телевизионных антенн и круглыми бляшками спутниковых тарелок, как цветки направляющих свои лепестки на юг. Над крышами кружили стаи сизых голубей, устраивающих свои матримониальные дела прямо под носом у МУРа. В ясный солнечный день картина, заключённая в раму окна, вызывала отрадные чувства – воздух, весёлая птичья кутерьма в густой зелени деревьев, стиснутых старыми московскими строениями.

Это было первое утро после убийства. Денёк снова обещал быть душным. От раскалённых крыш поднимался дрожащий, колеблющийся воздух, солнце било напрямую в открытые окна, ложась на пол светлыми тёплыми квадратами.

Костырев сел в кресло, закрыл глаза, прижав веки прохладными пальцами. Июнь кончается, скоро у него отпуск. Они с женой и внучкой поедут на дачу в Звенигород. Он будет рыбачить на Москве-реке в тихих излучинах, полных мелкой плотвы, лещей и молодых судачков. Жена старательно станет копаться на грядках родных шести соток, плотно засаженных всякими огородными огурцами-редисками. По вечерам они будут пить на открытой веранде чай с душистой садовой земляникой, и Машенька, его пятилетняя внучка, будет взахлёб рассказывать о том, какую огромную красивую бабочку она чуть было не поймала сегодня у реки…

Всё это будет, если, конечно, что-то прояснится с делом, которое на него сегодня повесили. Дело об убийстве актрисы… Костырев, отняв от лица руки, посмотрел на бумаги. Евгении Шиловской… Надо же, оказывается, была такая актриса, и кажется, довольно известная, судя по тому, как всполошилось начальство.

Костырев телевизор смотреть не очень любил, светскую хронику презирал, абсолютно не ориентируясь в чуждом ему мире шоуменов, безголосых певичек, голубоватых певцов и малоумных, но пронырливых режиссёров с претензией на мировую известность. Из всех программ он регулярно смотрел только новости, передачи о животных и фильмы, снятые до 1986 года. Театр Костырев тоже не жаловал, осуждая в глубине души весь его традиционный антураж – реплики, обращённые в зал, наигранные жесты, фальшивые лица, слишком громкий шёпот, неестественную спрессованность времени и страстей, а также невозможность спокойно откашляться в звенящей тишине представления.

Именно поэтому имя и фамилия женщины, дело которой сейчас лежало перед ним на столе, ему ни о чем не говорили. Он отнёсся к делу совершенно спокойно, как будто бы ему поручили расследовать убийство обыкновенной лоточницы, придав делу невесть какое значение. Внимание начальства к этому убийству грозило тем, что все отпускные планы Костырева могли бездарно пропасть в случае пробуксовки расследования. Хотя стояло лето и наблюдалось некоторое затишье в преступном мире, народу на «Петрушке», как всегда, не хватало, и угроза переноса отдыха на осенне-зимний период была весьма реальна.