КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ), стр. 98

За этими разумными мыслями я добрался до трансформаторной. Просочился во внутренний дворик (тут около каждого дома такие есть, и трансформаторная не стала исключением), залёг вдоль забора с внутренней стороны. Лежу. Смотрю. Слушаю. Тем более, что за дверью с молнией и устрашающей надписью прелюбопытнейший разговор происходит.

Тут снова надо сказать спасибо звериному слуху – иначе фиг бы я чего разобрал. Итальянский я знал только через пень‑колоду, изъясняться мог лишь общими фразами, без литературных красот и с чудовищным акцентом, но в общих чертах понимал, что говорят:

– Габриель! Это не честно! Вы вылакаете весь погреб за эту неделю! А я?

– А тебе неоднократно говорили, чтоб ты был умерен в ставках! – ответил недовольному пьяный, растягивающий слова голос. – Скажи, Энрико, кто тебя заставлял ставить аж целых семь дней караулов? Я? Или Давид? Или может Алессандро? А?

Судя по всему, этот Габриель сегодня неоднократно наведался в подвальчик. И, похоже, собирался делать это ещё несколько дней.

Как же я люблю своеобразную итальянскую военную дисциплину!

А меж тем спор продолжался:

– Но даже эти очкарики выпили по бутылке на брата! Налей мне хоть на два пальца!

– Нет. Данное слово свято*! Слышал такую поговорку? Ты сам подписался! Так что не ной и не позорься. И меня не позорь, а то скажут: племянник Габриеля плакса и нытик! Сиди у телефона и отвечай проверяющим!

*Итальянский аналог русской пословицы «Договор дороже денег».

– Ладно! Тогда иди отсюда и не вводи меня в искушение винными запахами!

– Вот так бы давно. Терпи. Ещё три дня осталось!

– Легко тебе говорить!

– Именно!

Итак, что мы имеем из этого разговора? То, что весь взвод пьян, за исключением этого Энрике. И что есть ещё неведомые очкарики. Которые тоже пьяны, хотя и не так сильно, как солдаты.

Ну что? Приступим?

Я удостоверился, что поблизости нет любопытных глаз и ушей, снял Облик и подошёл к двери как обычный солдат в бурой шинели. Коротко стукнул пару раз, крикнул:

– Эй! – и для убедительности пнул дверь. И сразу сместился чуть в сторону. Может, у них какие дверные глазки есть? Распознают чужую физиономию.

– Кто там! – а голосок‑то испуганный.

– Соно ио*! – попытался передать пьяную итальянскую речь. Хотя с моим акцентом, мда…

*Это я (итал.)

– Кто это? – попытался допросить меня итальянец. Ха! Не на того нарвался!

– Открывай! Энрике, тупая твоя башка, долго я тут буду торчать? Буэ‑э‑э! – пришлось импровизировать.

Я очень надеялся, что Энрике поверит, будто кто‑то из его дружков‑собутыльников остался незамеченным в подвале, а теперь решил вернуться. Не пойдёт же он смотреть и пересчитывать сослуживцев? Надеюсь.

Изнутри послышались крадущиеся шаги.

А ведь он выпить хотел.

Точно!

– Давай скорей, руки мёрзнут. Так и быть, одна бутылка тебе!

Никого он не пошёл пересчитывать! Заторопился, услышав про выпивку. Щёлкнул замок, поехал в сторону тяжёлый засов. Дверь начала открываться – толстая, почти как в уничтоженной лаборатории. Хрена с два у вас тут простая электроподстанция!

Папаня мне всегда говорил, что невнимательность и небрежность на войне забирают гораздо больше жизней, чем вражеские пули. Эх, Энрике…

Он мало того что открыл дверь, так ещё и высунулся на улицу посмотреть, кто же это блюёт? И закономерно получил кулаком в челюсть. Прямо душевно вышло. Будучи согнутым, я пружиной выпрямился и ка‑а‑к дам ему в торец! Только подошвы сапог мелькнули. Даже мысль проскочила – не перестарался ли?

Я живо перекинулся (силов‑то у медведя всяко больше), подхватил Энрике лапами и затащил в будку, свалил в угол. Дверь за собой живо запер и засов задвинул. Мне визитёры не нужны. Вернулся в человеческий вид.

Комната при входе была такая маленькая, что здесь и оглядываться особо негде было. Крохотный столик с телефоном в углу, стул, кружка с, судя по запаху, говённым кофе. Гораздо более примечательны были две запертые двери. Одна – сразу налево с жёлтой молнией посредине и грозной надписью «НЕ ВЛЕЗАЙ! УБЬЁТ!» на немецком языке. Вторая – прямо за столиком. Вот эта была испещрена надписями чуть не на десятке языков, а основной смысл был: «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА, ВХОД ТОЛЬКО ПО СПЕЦ‑ПРОПУСКАМ!»

Опа. Вот это я удачно зашёл!

За первой было тихо, а вот из‑за второй доносились слабые невнятные звуки. Но пока никто «алярме!» не орал – есть надежда, что «приключения Энрике» остались незамеченными.

ХВАЛА ИТАЛЬЯНСКОЙ БЕЗАЛАБЕРНОСТИ

Я подошёл к двери и приложил ухо. Двигатель там у них какой‑то мощный работает, что ли?

Плавно нажал на ручку, и дверь, чуть скрипнув, приоткрылась.

Ядрёна колупайка, да это храпят! И не один, тут явно несколько «труб» выводят. Это ж надо… Я прям не представляю, как в подобном шуме можно спать?

Ладно. Так. Что у нас помимо раскатистого храпа? Трансформаторное гудение, это понятно. Да вроде и… Ан нет! Звяканье стекла. Кажись, кто‑то ещё не допил.

Да и хрен с ним. Умрёт в неполной кондиции.

Заходим!

Осторожно открыв дверь, я скользнул в неё боком.

Здесь было довольно скудно освещённое помещение: сумрак разбавляли только мизерная электролампочка над следующей дверью (видимо, в ту наиболее секретную часть, которая меня интересовала) и свечка на столике. Удивительное сочетание.

Надо полагать, это нечто вроде смеси казармы с караулкой?

Экзотической смеси, я бы сказал. Уж такая тут охрана – всем охранам охрана! На двух стоящих рядом двухярусных кроватях спали четверо счастливчиков. Или сержанты или ещё кто? Остальные вповалку лежали на полу, кутаясь в шинели. Кто поумнее – ближе к кафельной печке в углу.

Посмею предположить, единовременно спать должны были лишь четверо, а остальные – дежурить, а не изображать тут дрова на траве двора. Тоже, надо придумать – на бетонном полу валяться! Про простуженные почки дети солнечной Италии, верно, и не слыхали. Хотя чего я придираюсь? В будке было довольно тепло. Градусов двадцать. Это тебе не сугроб изображая на улице лежать.

Чего ты? Нормально на улице, приятственно так.

Действительно. Да и вообще, смысл беспокоиться о здоровье тех, кто уже, фактически, умер.

Около одинокой свечки, спиной ко мне, уперевшись локтями в стол, сидел последний оставшийся на ногах боец. Для меня – самый опасный. Заорёт сейчас – может, кого и подымет. Хотя, судя по винному духу и валяющимся везде бутылкам – вряд ли.

Тихо‑тихо, на мягких лапах я подкрался к нему. Н‑на! Когтем в спину. И одновременно воздушной печатью рот зажмём. Итальянец только выгнулся – и ни звука. Прекрасно! Я прошёлся по «казарме» как коса смерти. Пьяные солдаты умерли, даже не проснувшись. Я по очереди втыкал в грудь коготь, зажимая одновременно рот.

Всё. Остался последний. На дальней кровати, на нижней полке, поближе к печке. По‑любому, какое‑нибудь начальство. Я, если честно, особо в нашивках младшего командного состава итальянцев не разбираюсь. Но какие‑то на висящей рядом свёрнутой шинели, несомненно, были. Значит, шишка. Или, судя по пьяному отделению – прыщ на ровном месте.

Я плеснул по лежащим мертвякам накопленной сирени, поднимая кадавров:

– Пора вставать!

Когда мёртвые бывшие сотоварищи вытащили сержанта за горло из уютной постельки и поставили передо мной, завернув руки за спину, он даже орать не стал. А может, подумал, что внезапная проверка?

– Поднимите, чтоб я мог видеть его лицо… Да аккуратнее, оторвёте голову раньше времени!

Я слегка чиркнул его поперёк груди когтем, чтоб красное по животу потекло.

– Говорить будем? Заорёшь – станешь таким же, – я улыбнулся и показал глазами на держащих его мертвецов, – или таким, – и отошёл в сторону.

А там стоял неровный строй его бывших подчинённых. И все в крови расписные.

Ах, да. Ещё же Энрике! Он‑то жив!

– Притащи сюда Энрике! – велел я ближайшему кадавру.