КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ), стр. 54
Я бежал по виляющей траншее окопов. Мимо серых фигур солдатиков. Взглядывая на поле.
Вот ещё один ползун задымил.
Остальные были то ли ловчее, то ли лучше подготовлены. Они то разгонялись во всю свою мощь, то резко тормозили, выплёвывая снаряды в огненных вспышках. И в линии наших укреплений вспухали новые, неслышимые мной взрывы.
Я бежал, понимая, что окопы на нашем фланге практически пусты. Здесь не было серых стреляющих фигурок — только лежащие тела, чьи глаза видели уже совсем другое небо.
А вон наш «Мортье»!
Второй раз за этот день меня словно холодом окатило. Даже отсюда я видел, что огромный корпус лежал не так. Что могло его сдвинуть? Прямое попадание снаряда? Или вон тот протаранивший его в бок ползун? За ним оказался ещё один, чуть не доехавший, чадящий гарью, практически навалившийся на огнемётный окопчик, на краю которого лежал Лёха. Я кинулся к нему:
— Волчок! Жив? — я перевернул тело и увидел, как страшно он обожжён.
На превратившемся в кровавую маску лице слабо шевелился провал рта. А я не слышал его. Не слышал!!! Значит, Лёха ещё жив!
— А-а-арх! Живи! Живи, с-ка! — я зачерпнул полные горсти сирени и слепил из него заклинание исцеления — настолько максимально сильное, насколько мог. — Живи! Живи! Живи!!!
Ты что… — начал Зверь, и тут Лёха сел и сказал:
— Аркашка? Ты⁈ — и ожоги его исчезли, словно их и не было!
И я услышал его! И услышал свист и грохот боя!!!
— Лёха, наши где?
Тут только я оглянулся и понял, что цивилов на подходе к «Мортье» положено — мама не горюй!
— Когда патроны кончились, они накинули шкуры и пошли в рукопашную.
— А «Мортье»? — я кивнул на ползунов, воткнувшихся в корпус шагохода.
— Это уж потом. Таранили и гранатами закидали. Не поверили, верно, что там всего двое было. Думали, что целый взвод.
Рядом рвануло, и нас щедро присыпало земляной крупкой.
— Мы померли или как? — спросил Лёха.
— Честно? Не знаю. Но живых… — я прислушивался к себе и к незнакомому, рождающемуся где-то в глубине ментального поля ощущению, — на нашем фланге… не осталось…
— А раз померли, скажи уж, как твоя настоящая фамилия?
— Коршунов, — отрешённо ответил я.
— Я так и знал. Герцог, выходит?
— Всего лишь граф. Отец мой — герцог.
— Ну что ж, — Лёха буднично поднялся, отряхивая руки, — вставайте, граф. Раз уж живых не осталось… придётся нам. Нельзя допустить, чтоб эти мрази, — он кивнул на приближающиеся ползуны, — на госпиталь вышли. Ты не видел, что они с ранеными творят.
Картинка сложилась воедино.
— Верно! Ты прав, Лёха! — Я не вполне понимал, что я делаю, но чувствовал, что делаю правильно! Голос мой зазвучал громко, словно на парадном плацу: — Если живых не осталось, значит, мёртвые — ВСТАТЬ!!!
Сиреневая дымка, подчиняясь моей воле, понеслась по окопам, над полем. Солдатики в серых шинельках начали подниматься, прилаживаться к брустверам, проверять боезапас. Спокойно и собранно, словно они всего лишь ложились отдохнуть.
Из мешанины тел деловито вылез барсук в звериной шкуре, на ходу приставляя себе оторванную лапу. Следом выскочил взъерошенный камышовый кот, на котором затягивались страшные рваные раны.
Из окопа выскочила и присоединилась к нам четвёрка волков.
— А я смогу волком? — спросил Лёха.
— Конечно!
— Здорово братцы! — кивнул барсук сразу всем. — Какие дела?
— Командование на себя принял граф Коршунов, — Лёха хлопнул меня по плечу и накинул шкуру.
— Я подозревал, — засмеялся Артак. — Так что, как оно после смерти?
— Наши дела ещё не закончены, пока вторые сутки не истекли, — сказал я, чувствуя себя не вполне собой. — Сегодня, пока я с вами — вы бессмертны!
— Правильно, — проворчал барсук, — дела надо доделывать. Пошли, оторвём этим ползунам что-нибудь.
— А эти? — спросил рыжеватый волк, в котором я угадал целителя, кивая на творящееся вокруг «Мортье».
За шагоходом и застывшими ползунами поднималась цивиловская пехота. Нестройные ряды смотрели на меня, ожидая команды.
— Ваш враг — там! — сказал я им по-франкски и указал на поле, по которому приближались густые цепи коалиции. — Убить всех!
Волки неожиданно завыли — слаженно и громко, и этот звук, поднимаясь с утробно-низких до самых высоких нот, словно прошил пространство, на мгновение заглушив всё.
— Убить их всех! — крикнул я по-русски, щедро накидывая на свою команду защиту из подручной сирени. И сам набросил шкуру и щиты.
Кажись, подросли мы малехо!
Выживем — посмотрим.
А мы живы?
А не похрену?
— Убить их всех! ДА-А-А!!! — подхватил разведвзвод, и этот слаженный вопль перекрыл даже гул выворачивающего из-за туши «Мортье» ползуна.
КОМСОМОЛ-2
Глава 1
ВОПРОСЫ, ВОПРОСЫ…
ТОЛЬКО ЛЕЧИ!
Где‑то… когда‑то…
Аркадий
Никогда не думал, что добираться до того света будет так долго. Я всё летел и летел, и вокруг была темнота. Почему так темно? Вроде бы, свет в конце туннеля должен быть?
– Осторожно!.. Осторожно!.. – говорил рядом чей‑то встревоженный голос. Красивый. Ангельский?
Пожалуй, нет. Как‑то слишком много в нём… нервенности, что ли?
Потом было тихо, и мне казалось, что туннель крутится, и верх меняется с низом – как я это понимал, не знаю, вокруг была всё та же непроглядная темнота.
– Маруська, поди скорей сюда! – торопливо заговорил ещё голос. Мужской. Хм. Может, это проводник? Или перевозчик, вроде Харона? Пока я размышлял, «Харон» настойчиво затребовал: – Лечи, лечи его, не дай Бог, помрёт!
Судя по хлынувшей волне тёплой целительной энергии, лечили меня.
А вот это уже интересно. Зачем лечить того, кто помер?
– Шибко лечи! – наседал «Харон».
– Да я и так лечу! – первый нежный голос заговорил, чуть не плача. – Как в песок…
– Так успевай, однако, пока магия есть! Не то развалятся наши лошадки, не доведём подводы до Крышек Новеньких.
– До Кршижановице, – со слезами в голосе поправила «Харона» Маруська.
– Да не могу я такой слово сказать, однако! – возмутился голос, который казался мне всё более знакомым. Только откуда? – Ещё лечи!
– Лечу, лечу… Толку нет.
– Зато идём. Встанут лошадки – сотня лежачих на твоей совести будет, девка.
Маруська зашмыгала носом.
– Тыманча… – голос её ощутимо дрожал, – а разве это лошади?
– Ты не смотри на них. Идут – и ладно.
Новый поток энергии обволок меня, словно тёплое дыхание. И я (неожиданно для себя) понял, что у меня есть тело. А значит – есть глаза. И уж совершенно гениальное: я не вижу свет просто потому, что эти самые глаза закрыты!
Так надо их открыть!
Веки показались такими тяжёлыми, что я обязательно помогал бы себе руками, если б их тоже мог поднять. Наконец мои усилия принесли результат. Глаза слегка приоткрылись… и в крошечную щёлку резануло такое ослепительно‑алое закатное солнце, что это как будто повернуло какой‑то переключатель в сознании, и всё снова поглотила тьма, теперь уже без звуков и ощущений.
* * *
Санитарный обоз двигался сквозь притихший в ужасе январский лес. До станции Кршижановице оставалось около пяти километров.
ПО РАЗМЫТОМУ СЛЕДУ
Южная Моравия, сожжённая деревня
10 января 1948 года, закат
Хотару
Она сидела на скамейке рядом с тем, что всего несколько дней назад, похоже, было чем‑то вроде сельской управы. Пока не превратилось в угли. Скамеечка тоже была обгоревшая, также как и яблоня над ней.
Хотару было всё равно. Она думала.
Вот уже несколько часов, придя по следу, который напомнил ей эфирный отпечаток Аригатаси, она кружила вокруг этой мёртвой деревни, пытаясь понять… и совершенно не преуспевая в этом. След точно привёл её сюда. Потом… потом всё смешано в плотный тугой клубок. И очень много смертей.