КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ), стр. 27

...

Ермаков, увидев меня с жестянкой смородины, стальной ложкой и кухонным ножом (я решил, что раз уж так всё валяется, то не грех и подобрать — если что, при случае Матвеичу верну) только бровью повёл.

— Нету сидора, — пояснил я.

— Надо полагать, хозяйственные бригады уж прошлись, — заметил он. — Заглянешь потом в хозчасть, если не успели распотрошить — вернут. А так новый получишь.

Мы пошагали в обход дирижабля. Бодро, потому как зима здесь хоть и была похожа на наш октябрь, а всё ж таки не лето.

— Тебя как звать-то? — спросил Ермаков.

— Аркадием, — не вдаваясь в подробности, ответил я.

— А меня Пётр Иванычем, — впервые за день улыбнулся сотник. — На отдыхе можно запросто, — он протянул ладонь.

— Очень приятно, ваше благородие, — ответил я на рукопожатие. — Давно здесь?

— Неделя. Мы на западных границах стояли. Как Вильгельм Десятый с воззванием выступил, так нас сразу сюда и двинули. Дойчи как раз с миру по нитке свои старые машинки насобирали. По музеям, говорят. Так-то они сразу устаревшие машины в переплавку отправляют. Рачительные!

Я хмыкнул:

— Вот и нарвались на свою рачительность.

— Не говори, — устало покивал Ермаков. — Но хоть какой-никакой заслон появился, а то ведь пёрла коалиция как по проспекту.

— Понятно теперь, почему немцы нашим старичкам так рады.

— Да ты что! — Ермаков обернулся ко мне, многозначительно вытаращивая глаза. — Там, знаешь, конкурс! Человек по двадцать на место. Эти-то битые, что приехали — считай, самая элита пилотов на всю Германию!

— Ничё се…

— Ага! Кайзерские орлы! — Он оглянулся на поле, на котором вовсю уже шла проверка двигательных качеств спасённой техники. — Ну ничего, наши соколы не хуже будут.

Тут мы обогнули покорёженный хвост дирижабля, и всякие расспросы вылетели у меня из головы. Спасение раненых из-под завалов ещё не завершилось, и вблизи эта картина выглядела ещё более удручающе. Я невольно замер, а после ускорил шаг:

— Пётр Иваныч, я своих попробую найти.

— Давай, — кивнул он. — Ежли отделение не отыщешь, то вон туда, — он показал в сторону лесочка, — любого спросишь, где командование сидит, тебе подскажут.

Сам он поспешным шагом направился к грузовичку с серо-коричневым тентом, рядом с которым на подводы грузили какие-то технические блоки. А я побежал в сторону смятого, обрушенного и частично разобранного брюха дирижабля. Однажды я видел подобное — выброшенного на берег кита, у которого касатки вырвали часть брюшины. Сравнение показалось страшным и неуместным, и я постарался его сморгнуть.

ЗАПАХ СМЕРТИ

Я подбежал к целительнице, руководящей выносом и погрузкой раненых. Погон под белым халатом не видно, но обычно полевые целители рангом не выше капитанов:

— Ваше благородие! Разрешите помочь?

Она глянула на меня сурово:

— Только явился? Столько времени где был?

— На выгрузке тяжёлой техники был занят как оператор «Гвидона»! — вытянулся я.

— М! — скорбная складка меж бровями слегка разгладилась. — Другое дело. Семенихин! Принимай помощника!

— Пошли! — вусмерть уставший высокий парень в изляпанном кровью и гарью халате поверх полевой формы сунул мне в руку узел из ремней, в котором я с трудом узнал самые простецкие носилки. — Самая жопа осталась.

— Поставлю тут? — спросил я целительницу, кивая в угол медицинской палатки и показывая жестянку. Ложку с ножом в сапог запихал, а это не таскать с собой же. Она только кивнула.

Семенихин уже ушагал в разлом и теперь оглянулся, дожидаясь меня. Заметил, что я догоняю, и снова пошёл вперёд. Я ничего не спрашивал. Глаза и так видели — смятые, частично разобранные переборки, временные мостки в провалах коридоров и густой, осязаемый запах крови. Навстречу то и дело торопливо проходили такие же умученные санитары с носилками. Иногда раненого вёл кто-то один. Вдалеке стучало, скрипело, слышались голоса и вскрики.

— Ты от вида ран в обморок не падаешь? — бесцветным голосом уточнил Семенихин.

— Не должен.

— Ну смотри. А то пришлось мне сегодня выводить…

Дурить не вздумай, — максимально серьёзно сказал я Зверю, чувствуя, что от запахов начинает кружиться голова.

И не собирался. Медведь мы или кисейная барышня, чтобы от крови в обморок падать!

Мы подошли к непонятному месту, и Семенихин почему-то остановился, прикрыв глаза. Я по дурости уж хотел спросить, не плохо ли ему, но тут сверху из разлома на три яруса выше крикнули:

— Есть кто⁈

— Есть! — резко взбодрился Семенихин и замахал руками наверх. — Лежачего давай!

Оттуда медленно поплыл на нас кусок переборки.

— Принимаем, сперва на пол кладём! — чётко сказал Семенихин. — Мягко!

— Понял.

Мы опустили подручную платформу, и я вдруг узнал лежащего на ней парня. Я не помнил его имени — только густой мощный голос и то, как душевно он играл на гармошке, когда мы из Шестаковки ехали в Братск. Парень был бледен до серости, а вместо предплечья левой руки торчали обломки костей, выше локтя перетянутые обрывком тряпки.

Он, казалось, узнал меня и силился что-то сказать, но Семенихин заторопил, отстёгивая стропы с одной стороны:

— Слышь, как тебя?

— Аркадий.

— Ага. Носилки пустые вон за тот крючок цепляй.

Я поспешил выполнить указание.

— Всё. Теперича: я — первый, ты — второй. Мягко идём. Максимально! Берись.

Я понял, что обломок переборки останется здесь, а следующего извлечённого из-под завала также положат на него поверх ременных носилок, чтобы нам тут не перекладывать.

— Взял.

— На раз-два поднимаем…

Мы тащили моего случайного попутчика по коридорам, пол шатался и скрипел под нашими ногами, а парень всё силился что-то сказать мне. Наконец над нами распахнулся провал неба, и Семенихин повернул направо, к подводам, где к нам подскочили ещё двое санитаров — столь же рослых и столь же уставших. В четыре руки они помогли нам переместить раненого с носилок на дощатый настил повозки с откинутым бортом.

— Сюда — всё, больше не войдёт. Закрывать можно, — сказал один.

Но этот случайно знакомый мне парень вдруг вцепился в мою гимнастёрку сохранившейся рукой и притянул ближе.

— Г-к… к-х-х… — на губах у него запузырилось красное, и я понял, что оторванная кисть — не худшее, что с ним случилось.

Сиреневый туман снова начал колыхаться у меня перед глазами бледными лафтаками. Я аж рукой раздражённо махнул, пытаясь прогнать его, словно надоедливую мошку́. Глупый жест, наверное — смахивать другим невидимое, но уж больно много сегодня было, видать, для моей головы впечатлений.

— Гар… мошку… — вдруг довольно отчётливо сказал он, — мою… забери… — устало откинулся на доски и закрыл глаза, словно человек, выполнивший нечто очень важное.

— Заберу, — сказал я, только чтоб его успокоить, а про себя подумал: если найду.

Санитар посмотрел на меня хмуро и закрыл борт. Возница, наблюдающий за процессом, молча отвернулся и тронул вожжи:

— Пошла, родимая!

Мой напарник, всё это время придерживающийся за телегу, отпустил её, будто нехотя, развернулся к разлому и пошёл, переставляя ноги тяжело, как тумбы.

14. БЕСКОНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

НА ОСТАТКАХ СИЛ

Южная Моравия, в полях у Славкова-у-Брна

7 января 1948 года, вечер

Аркадий

У медицинской палатки санитар был придержан целительницей…

— Семенихин! А ну, ко мне! — докторша суетилась со странным чувством виноватой деловитости: — Иди, маленько поддержу тебя.

Он остановился у откинутого полотнища входа:

— Не, Марь Степанна, лучше из парней кого… — он мотнул головой в сторону очередной подводы.

— Да не смогу я! — чуть не рыдая, сдавленным шёпотом прокричала она. — Нет маны! Так, рябью слегка прошло, я уцепить успела. Только и хватит, чтоб вы совсем падать перестали. Садись, не перечь! Упадёшь с раненым…

Дальше я не слушал, заметив у телеги знакомую фигуру, и пошёл к ней, себе не веря, не желая верить.