КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ), стр. 21
— Ну что, ну что ты орёшь! — с досадой поморщился Матвеич. — Человек пахал весь день, как полковая лошадь, дай хоть чаю попить!
Унтер приподнял почти пустой чайник:
— Да мне-то хоть не ври! По четыре кружки выдули!
— Положим, по три, — возразил Матвеич, — но кто считает?
— Кончай демагогию! Коркин, марш в казарму!
— А ты в курсе, Пантелеич, что у парня дворянство личное? — с подковыркой спросил техник и, пока унтер выходил из ступора, кивнул мне: — Давай флягу свою, Аркаша, чаю тебе налью со смородиной.
В общем, возвращался я в казарму, затаренный смородиновым чаем — на случай, если попить захочется. А сидор и харчи у Матвеича в каптёрке оставил, чтоб не таскаться туда-сюда, поскольку до самого прилёта был приписан к технической части в помощники.
К моей досаде, тёзка Аркадий про рассказы об иркутском медведе Илье Коршунове не забыл. Ждал он меня. Причём не один, а сбаламутив целую толпу оборотней, которые жаждали рассказов (про героических оборотней, само собой). Ну что — пришлось рассказывать! Благо уж про папаню и его сотоварища князя Багратиона я много чего могу порассказать. Под конец всё отделение столпилось вокруг меня, обсев все ближние койки и развесив уши. Явившийся на вечернюю поверку унтер опять был недоволен — постели мятые. Ладно, спать пора ложиться, но чтоб более ни Боже мой!
Построиться в этот раз он нам велел по росту. Мы с Аркадием оказались рядом, он первый, я — второй. Фамилия у него была Дерунов, и на завтрашний день он попал в списки дежурных.
— А вы прям как будто братья, — с некоторой даже завистью сказал нам рысёнок Фимка после команды «вольно-разойдись». Сегодня, говорят, в обед он получил от кого-то зуботычину за заедливые подначки, но к вечеру уже одыбал, и ему снова стало скучно. — Ну, мож, не родные, а двоюродные. Или этак… сродные*.
*Это когда матери разные, а отец один.
— Слышь, балбес, ты говори да не заговаривайся! — осадил его вперёд нас сердитый уже донельзя Фимкин сосед. — Ты со своим языком поганым и до фронта не долетишь, тебя раньше пришибут.
Тёзка посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. Однако, видать, запало ему эта едкость в душу, потому что назавтра он спросил меня в умывалке, пока никого рядом не было:
— Слышь, Аркадий, а у тебя отчество как?
— Ильич.
Ну чего мне — скрывать, что ли, в самом деле?
— Да ну? — не поверил он.
— А чё такое?
— И у меня Ильич.
Он смотрел на меня, явно складывая два и два: отчества одинаковые, оба рослые, кареглазые, волос тёмный, даже на лицо немного схожи, не то что общей конституцией.
— Не, — покачал я головой, отвечая на его невысказанные сомнения, — такого быть не может по одной простой причине. Я вытянул перед собой руку, позволив частичной трансформации превратить кисть в лапу.
— Так ты белый, что ли⁈ — воскликнул тёзка, завидев шерсть.
— Ага. Только, предвидя твой вопрос, не как Коршунов. Я из мелких. Мельче тебя, поди, буду.
— Эх, жаль! — он хлопнул меня по плечу, потёр затылок и покрутил головой. — А я уж думал, что брата нашёл.
— Ничё. Служить вместе будем, глядишь, и побратаемся. Ну ладно, помчал я, у меня ещё полный трюм шагоходов необработанных.
КАК В КОНСЕРВНОЙ БАНКЕ
Шагоходов было действительно до фига. Это ж только на словах всё быстро, а на деле — работать не переработать. Матвеич говорил, что в связи с новыми потребностями техников старой школы острейшая нехватка. Приглашают льготным порядком на контракты совсем немолодых уж дядек, давно пенсию выслуживших (вот как он), да по состоянию здоровья не все могут.
— А курсы навроде твоих недавно только открыли, да ещё закавыка — парни в основном там повыучились молодые, им до призыва год ещё, а то и два. Вот щас вопрос встал, чтоб в техники снова разрешили набирать хотя б с семнадцати, в бой-то им идти не придётся. Но пока суд да дело… Вот и тянут нашего брата в разные стороны, там надо, сям надо — хоть разорвись. Так что мне с тобой оченно повезло. Ни за что б я один эту прорву подготовить не успел.
Вот так и вышло, что никаких более занятий и политинформаций я не видел, а стоянки и в Новосибирске, и в Омске, и даже в Воронеже благополучно профукал. А была ведь мысль письмецо домой черкануть. Забегался, не успел, теперь что уж… надеясь, что, может быть, как-то смогу с места прибытия через полевую почту переслать, не афишируя место отправления, я написал-таки письмо, адресуясь в основном маме и бабушке. Отец и дед и так меня поймут, а вот женщины… В казарме оставлять не стал, мало ли кто в тумбочку заглянет, сложил в курсантское удостоверение, которое так и держал в планшетке, а планшетку в сидор запихал. Сидор я так и оставлял у Матвеича в каптёрке, опасаясь внезапных проверок личных вещей в моё отсутствие. Такое вот яйцо в утке, утка в зайце, а заяц в хрустальном гробу на дереве…
Следующие три дня слились для меня в монотонную и довольно грязную работу. Отличалось только утро седьмого января — общей Рождественской литургией, которую провели прямо в столовой (надо полагать, потому что это было самое большое после грузовых трюмов помещение, и то туда весь состав пассажиров набился плотненько, пусть не совсем как селёдки в бочку, но близко).
Но и этот день не стал для нас с Матвеичем выходным — скоро уже прибытие, а у нас ещё тяж и три средних с консервы не сняты. Так что сразу после службы побежал я в трюм кабанчиком и с разбегу в потроха «Гвидона» бросился. А ну как не успеем?
Именно поэтому сигнал «Тревога!» и мигающие повсюду красные огни я вначале тупо проигнорировал. Какие тут тревоги, когда я ТБШ диагностику заканчиваю! Так и ковырялся бы, если бы Матвеич не долбанул по опоре ключом, вызвав гулкий металлический гул:
— Аркадий, тревога, аль не слышишь⁈
Я осознал происходящее, но не успел ответить, шаги Матвеича затопали, удаляясь.
В этот миг равномерный вой сменился резкими перемежающимися сигналами. Согласно сетке универсального звукового кода, значит, защитные щиты просели до нуля! Как так⁈
Не давая моим мыслям устаканиться, частота отрывистых звуков возросла втрое. Магические контуры отключились! Да мать твою за ногу, неужто по ошибке в безмагическую зону зашли⁈ Или прямо в эту минуту магия в нашем секторе пропала? Как специально!
— Внимание! — заорали под потолком трюма громкоговорители. — Воздушная тревога! Внимание! Воздушная тревога!
11. АХТУНГ
ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!
Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»
7 января 1948 года, утро
Аркадий
Слышал я звуки оповещения вполне отчётливо — моторы-то не работают, тишина! Сирена продолжала выть гораздо тише, словно приглушённая. Зато на её фоне вдруг раздался голос:
— Внимание! Говорит капитан дирижабля! Борт атакован. Магические контуры отключены, начинаем экстренное снижение. Всем пассажирам немедленно занять койко-места. Сохранять спокойствие!
Мысли у меня заметались. Команда, понятное дело, по боевому расписанию. Мне куда? Успею до казармы добежать?
В тот же миг корпус дирижабля дрогнул.
Попадание!
Палуба отчётливо накренилась, заставив машины повиснуть на напрягшихся страховочных ремнях.
Ещё удар! Гул его отдался во всех конструкциях мелкой вибрацией.
И звук! Звук снаружи, отчётливо слышный сквозь не особо толстую обшивку сдвоенной рампы грузового выхода. Моторы англских самолётов! Целое звено, не меньше!
Казалось, они летят прямо на таран, и сейчас влепятся в широкий бок «Императора Константина». Рёв сделался оглушающим.
Справа и слева — это ощущалось не только по звуку, но и по прошедшей по корпусу мелкой дрожи — ожили гнёзда крупнокалиберных пулемётов, залаяли, лязгая… В ответ мелко и часто застрекотало.
Пока где-то рядом со мной воздух рвали трескучие очереди зенитных пулемётов, я судорожно соображал: а мне-то чего делать?