Друид. Вне времени (СИ), стр. 51
У чёрного хода колоду ставили вчетвером, и Фома, упёршийся в неё плечом, сопел громче всех.
— Барин, а мне-то при ком нынче быть? — спросил он, отдуваясь. — При зверушке этой лесной или при «барской забаве»?
Барской забавой он всегда называл Данилу. Считал, что я с огненным магом просто развлекаюсь.
Данила шагнул к нему прежде, чем я успел сказать хоть слово, и я придержал парня за плечо.
— При Даниле, — ответил я. — Если он после колдовства ослабнет, за его здоровье отвечаешь ты. И отвечаешь головой, понял?
Фома хотел ответить, поймал мой взгляд и передумал.
Крышку откинули, Миха материализовал своё тело, а я положил ладонь ему на загривок.
— Вниз по чёрной лестнице, до конца. Дверь с тремя замками, перед ней трое мёртвых, их не трогай. Ложись и держи. Полдня твои, страж, и ни минутой больше.
Он ушёл в дом бесшумно, при всём своём весе.
Мы же вошли через людскую, и в большом зале нас встретили. Норовских там оказалось шестеро, с магическими щитами. Егеря сразу же скрылись за косяками, и началась перестрелка.
Увязли бы мы тут надолго, если бы не Данила.
Белый огонь прошёл через зал слизнул щиты и погас, а следом Грач с остальными принялись защёлкивать наручи на безоружных. Данила стоял в дверях, белый, как его собственное пламя.
— Один раз атаковал. Всё, возьми перерыв, — сказал я ему. — Дыши, как я учил. Второй удар без моего слова не трать.
Лизу я нашёл в комнате без окон, заставленной ларцами. На пороге меня повело, будто я шагнул из воды на сушу. Воздух внутри стоял и держал, как кисель. Вот она, граница, за которую чужим ходу нет.
Меня порог пропустил, и объяснение этому было только одно. Хозяин назначил мне час в собственном письме, а званого гостя дом чужим не считает. Штерн просчитал даже эту мелочь.
Лиза обернулась, и во взгляде её я прочёл радость. Ни растерянности, ни испуга.
— Долго, — сказала она. — Я тут со вчерашнего дня считаю запасы его энергии, Всеволод, и знаешь, что скажу? Дно. Живого времени на неделю, и он это знает. Он приходил ко мне в свой час. Извинился. Представляешь, украл меня с дороги и извинился по всей форме!
— Да плевать на Часовщика. Ты сама-то цела? Они сюда заходили?
— Пробовали дважды, дальше порога не пустило. Больше не суются, только орут из коридора, чтобы я вынесла ларцы сама. И вскрывать подвал велели не сейчас, а как пробьёт час. Сева, они все тут ждут часа дня.
— Знаю. И я тоже.
— Тогда выведи меня отсюда, остальное обсудим потом.
Я вывел её через людскую, сдал с рук на руки Славе и вернулся в зал.
Потому что часы, которых в этом доме было не меньше дюжины и которые все стояли, вдруг пошли. Все разом.
Он спустился по парадной лестнице с последним ударом, и я впервые увидел, как Часовщик живёт. Дом очнулся, и уцелевшие куклы вставали прямее.
— Барон, — сказал фон Штерн, останавливаясь на третьей ступени. — Вы пунктуальны. Редкое достоинство.
— Вы украли моего человека. Редкая глупость.
— Согласен по обоим пунктам. — Он обвёл взглядом зал, окаменевших вдоль стены, моих егерей за косяками, песок от разбитых кукол. — Вы привели войско. Подпись вышла бы вам дешевле.
— Я вам обещал в этом самом доме, что случится, если вы тронете моих.
— Обещали. А я вам обещал, что своего добьюсь. Мы оба держим слово, барон, в этом наша общая беда.
И тут между нами встал третий.
Норов вышел из бокового коридора шагом человека, у которого всё по плану, и встал так, чтобы видеть нас обоих.
Вот мы и собрались в одном месте. Два человека, стремящихся к бессмертию. И внутри меня сидит ещё один такой же, похожий на них.
— Господа, — сказал Севастьян Лаврентьевич Норов. — Оба моих должника в одном зале. Йозеф, отдайте то, что унесли, и я оставлю вам дом, ваш час и даже доброго барона с его войском.
— Оно не ваше, — ответил Штерн.
— Оно наше общее. Мы вместе его нашли и вместе поставили в дело, — помотал головой Норов.
— Отойдите, Севастьян. У меня час, и тратить его на вас я буду очень неохотно. Зато очень быстро.
Норов улыбнулся и опустил ладонь к полу.
Паркет от коридора до подвальной двери посерел и пошёл трещинами. Полоса шагов в двадцать, и по ней из коридоров двинулись оставшиеся семеро, двумя группами. Шли они не к нам. Они шли к подвалу.
Грач выстрелил с колена. Пуля не долетела, осыпавшись на серые доски ржавой пылью.
Круг мёртвого. Такой же выжгли на моей поляне, только тот был кольцом, а этот дорогой. И проложили его там, где я не хозяин. Друид держит живое, а на мёртвом я слеп, туда ни корня не пустить, ни травинки.
— Виктор! Пол! — крикнул я.
Виктор ударил обеими руками сверху вниз. Половицы вздыбились от стены до стены, снизу пошла земля, и дорога разорвалась поперёк. Двое передних повалились, остальные встали.
— Дальше не могу! — крикнул Виктор от косяка. — Земля под ней дохлая, барин! Не отзывается, как в стену бью!
Норов даже не обернулся. Серое поползло по свежему излому, затягивая его, и через десять секунд дорога снова была цела.
Штерн сошёл со ступеней прямо на серое, и мёртвая полоса его не тронула, ведь он и сам находился на грани между живым и мёртвым. Движения его рассмотреть я не смог. Он моментально оказался в середине первой группы, и группы этой тут же не стало. Четверо легли, где стояли. А Часовщик уже стоял у трёх последних, и с каждым рывком серебра в его волосах прибавлялось.
Вот и всё. Он седеет. Тратит последние крупицы силы.
Всё пошло не по его плану.
Норов не думал драться сам. Он стоял у стены со своими часами и ждал, пока истечёт время. Своих людей ему было не жаль. Они изматывали Штерна, которому осталось всего минут сорок. Пока что он выигрывает. Но большой ценой.
Норов вёл своих к подвалу у меня на глазах, а я мог только смотреть.
И тогда я сделал то, что сам себе недавно запретил.
Я перестал сдерживать душу человека, что засела внутри меня.
Квартирант хлынул в глаза раньше, чем я договорил про себя разрешение. Мир перестроился. Игнатий Карлович Вельский тридцать лет изучал перекачку чужой жизни, и в этом он разбирался лучше, чем я в своём лесу.
От каждого из троих к серой полосе тянулась тонкая нить, и по нитям из людей текло. Норов не держал круг сам. Круг держали его собственные маги, платили за него своими жизнями и, судя по лицам, о цене не догадывались.
А ещё я увидел сад. Он уже много лет не растёт. И жизни там скопилось много.
Что, если выпустить её всю разом?
Эта мысль понравилась и мне и Вельскому.
— Кирсанов! — крикнул я. — Всех из дома, к ограде! Данила, Фома, к окнам! Тишь, края!
Сам я встал у выбитого окна и положил ладони на подоконник. Этим деревьям было всё равно, кто их зовёт. Выращивать ничего не требовалось, тратить магию мне не придётся. Достаточно снять с сада установленный Штерном предохранитель.
— Живи, — сказал я саду.
И сад взорвался, охотно откликнувшись на мой зов.
Ветви рванулись вверх, лопаясь от роста, корни вздыбили аллею, кусты хлынули в окна зелёной пеной, и по пятам за ростом шла осень. Зал накрыло зелёным, потом жёлтым, потом бурым.
Годы остановленной жизни разом ударили в мёртвый круг, созданный Норовым.
Нити полопались все разом. Серые доски заросли травой, и трое остались стоять посреди зала открытые со всех сторон.
А Норов попятился.
Зелёная волна дошла до его сапог, и он отдёрнул ногу. На лице у него я в первый раз увидел искренний ужас. Он всю жизнь торговал чужой жизнью и всю жизнь её убивал, и вот она хлынула на него сама. Для него это было, как наступить голой стопой в кипяток.
Он развернулся и бросился к выбитому окну, на ходу отряхивая с рукавов лезущие побеги.
И не успел.
— Данила. Давай! — велел я. — Ещё одна атака, вторая!
Белый огонь прошёл над полом и подобрал того, кто стоял к нам ближе всех. Он осел в свежую траву, егеря шли следом с наручами, а у подвальной лестницы, перекрыв её всю, стоял на задних лапах Миха, и двое чужих, добежавших до ступеней, уже получили от него пару ударов лапами.