Друид. Вне времени (СИ), стр. 41

Отец стиснул мою ладонь двумя руками и потряс молча, потому что слов у него больше не осталось. К дому они пошли, держась друг за друга, и походка у обоих сделалась легче на добрый десяток лет.

Я задержался под липой ещё на минуту. Лес за спиной гудел устало и довольно. Ему тоже понравился этот праздник — давно в моих землях не было такой концентрации радости.

Большой зал узнал с трудом. Там, где недавно шумел аукцион, теперь тянулись столы под белыми скатертями. В торце, над местами молодых, поднималась золотая арка. Раз уж она была заказана и оплачена, отставлять её совсем выходило чистым расточительством, и Сухомлин отыгрался на ней за все утренние огорчения. Арку увили поздними цветами, и позолота литых завитков мягко ловила янтарный свет ламп. Молодые сидели под ней, как на парадном портрете.

Пир покатился по всем правилам, какие только знал Сухомлин. Степан с подмогой в виде Архипа носил перемену за переменой, музыканты играли то, под что легче пьётся. Тосты шли волнами, и «горько» гремело так, что подрагивали подвески светильников.

Гладышев поднялся с бокалом и произнёс тост про сердце, которое единственное из всех органов умеет работать на двоих, и сорвал аплодисменты даже у тех, кто шутки не понял.

Настенька за столом почти не ела. Она поворачивалась то к одной гостье, то к другой, показывала рукав платья, и серебристый след отцветших побегов на золотом шёлке разглядывали уже по всему залу. Обрывки этих разговоров долетали до меня краем уха, и я понимал, что через неделю о свадьбе у барона Дубровского заговорит вся губерния. Эффект такой силы стоил бы в прошлой жизни огромных денег, а здесь он вышел даром.

Между третьей и четвёртой переменой у дверей зала возник Грач. Внутрь он не пошёл, поймал мой взгляд от порога и качнул головой из стороны в сторону: тихо, происшествий нет. Я кивнул в ответ, и он растворился в коридоре так же беззвучно, как появился.

Свой подарок я приготовил без всяких затей. Когда пришёл мой черёд поздравлять, вышел к молодым и положил перед Горенковым конверт. По весу и толщине содержимое угадывалось безошибочно, и Михаил угадал — поднялся, и лицо его пошло красными пятнами.

— Сева, — он покосился на гостей и понизил голос. — Не возьму. Ты и так для нас столько сделал. Свадьба эта, дом твой, стол твой. Куда же ещё?

— Возьмёшь, — настоял я.

— Да пойми ты, неловко мне! Люди скажут, пришёл к барону в друзья и озолотился. Я к тебе не за этим ходил, ты знаешь.

— Знаю. Потому и даю. Послушай меня. Сервизы бьются, комоды рассыхаются, а молодой семье в первый год нужнее всего запас, с которым не страшен завтрашний день. Это самое разумное вложение из всего, что стоит сегодня на подарочном столе. Бери и не позорь мой расчёт.

Горенков посопел и глянул на Настеньку, и та еле заметно кивнула. Конверт после этого исчез во внутреннем кармане мундира.

— Отработаю, — буркнул Михаил.

— Отработаешь, — согласился я с усмешкой. — У меня на тебя в городе большие планы, так что считай это авансом.

За спиной у меня тем временем шла своя драма. Пушок добрался до орехового стола, устроенного Степаном в дальнем углу, и комментировал пир у меня в голове, не отвлекаясь от фундука.

— Учти, я всё вижу. Вон тот дядька в зелёном жилете третий раз ходит мимо моего стола и приглядывается. Передай ему, что фундук под охраной. И миндаль тоже. И вообще всё, что в скорлупе, здесь моё по праву рождения.

Танцы открыли молодые, и вёл их всё тот же Сухомлин, объявлявший фигуры с таким чувством, будто командовал парадом на высочайшем смотре. После второго танца музыканты взяли вальс, пары начали составляться по всему залу, и я увидел, что Лиза стоит у колонны одна.

Отец её беседовал с Гладышевым в стороне, Варвару увёл танцевать кто-то из сослуживцев жениха. Лиза просто стояла, чуть покачиваясь в такт, и смотрела на кружащиеся пары.

Я подошёл раньше, чем успел придумать себе дела поважнее.

— Елизавета Павловна, позвольте, — обратился я как подобает.

Она обернулась и секунду разглядывала мою протянутую руку, как разглядывают незнакомый инструмент на своём рабочем столе.

— Ты же не танцуешь, Сева. Сам ведь говорил, ещё летом. Дословно: на это у меня нет ни времени, ни таланта.

— Время сегодня есть, — ответил я. — А насчёт таланта сейчас и проверим. В крайнем случае будешь лечить отдавленные ноги, тебе не привыкать.

— Свои береги, — сказала она и подала руку.

Вальс моё тело помнило из прошлой жизни, с приёмов, где танцевать приходилось по протоколу, и память эта не подвела.

Лиза оказалась в танце легче, чем я думал. Первые такты она вела сама, по своей привычке всё проверять, потом сдалась и позволила мне вести.

Музыка пошла на последний круг, я развернул Лизу к середине зала, и над плечами кружащихся пар мне открылся дальний торец с молодыми под золотой аркой.

Нутро золотой арки наливалось изнутри ровным белым светом. Свечение поднималось по литым завиткам всё выше, набирая силу с каждым ударом моего сердца, и смех в зале начал гаснуть ряд за рядом, пока во всём доме не остался один скрипичный звук, оборвавшийся на середине ноты.

Вот она. Дверь…

Глава 17

Свет в литых завитках набирал силу с каждым тактом вальса, и решение пришлось принимать крайне быстро. Времени на раздумья дверь мне не оставляла.

Лизу я оставил посреди круга, с коротким поклоном, как оставляют даму ради неотложных обязанностей хозяина дома.

Через зал шёл ровно, прогулочным шагом, со скучающим лицом. Сердце при этом молотило о рёбра, и между двумя его ударами я успел мысленно дотянуться до Пушка.

— Бросай фундук. Кирсанову передашь сигнал о боевой готовности. Бегом.

— Понял, лечу, — от былой игривости в его голосе не осталось и следа. — Только без меня не начинай, слышишь?

Конечно, никто другой белку слышать не научился. Но Пушок прекрасно освоил язык жестов. И уж обозначить лапками место сбора и велеть взять оружие он мог. Бывало, что летом егеря от него и не такие ребусы решали, когда он в шутку их вещи прятал… Впрочем, сейчас это неважно.

Расстояние до арки я прошёл за двенадцать шагов, и каждый из них отпечатался в моей памяти. Молодые сидели под сводом и смеялись чему-то своему, Настенька держала Михаила за рукав.

Свечение внутри завитков поднялось уже до половины дуги, и с близкого расстояния становилось видно, как под позолотой проступает тонкий тёмный рисунок, похожий на жилки листа. Чужое волокно просыпалось и вело дверь к открытию. Сколько оставалось до полного раскрытия, я мог только гадать, и по нарастающей яркости выходило, что счёт идёт уже даже не на минуты.

Я подошёл к молодым, поднял руку, будто прошу у зала внимания для поздравления, и опустил ладонь на золотой завиток.

И тогда нутро арки взорвалось белыми цветами.

Цвет хлынул из-под моей ладони по обеим дугам разом, заполняя свод плотной душистой волной, и зал ахнул в полсотни голосов. Со стороны это выглядело продолжением дневного чуда: утром цвела живая арка на поляне, вечером зацвела золотая в зале, и хозяин, стало быть, приготовил гостям новое представление.

Гости захлопали, кто-то потянулся к арке с бокалом, и Сухомлин уже разворачивался ко мне с сияющим лицом постановщика.

Под цветочной пеной тем временем шла совсем другая работа. Побеги, которые я гнал, оплетали тёмный стержень внутри свода и уплотнялись в древесину, слой за слоем, наращивая пробку поверх открывающейся двери.

Краем глаза я отыскал в толпе Гладышева. Профессор единственный из всего зала глядел на цветущую арку с прищуром естествоиспытателя, и назавтра мне предстояло выдержать его дотошные расспросы. Дожить бы сперва до этих расспросов, вот и весь план на вечер.

— Дорогие гости! — Сухомлин, дай ему богиня здоровья, подхватил игру, о которой даже не подозревал. — Прошу заметить: цветение подчиняется только счастливым домам!

Зал наполнился возгласами «горько!», молодые поднялись целоваться, и под этот шум я додумал главное. Держать дверь вечно не в моих силах, пробка истончалась изнутри быстрее, чем нарастала. Значит, дверь следовало перенести туда, где её открытие никого не заденет, и при этом не сорвать свадьбу.