Речной Князь 5 (СИ), стр. 55

— И сыпанули втрое, — сказал я, прикидывая, почему я не слышал эти эксперименты. Вспомнил, что кузнецы начали работу и за звоном было не разобрать.

— Втрое, — согласился Гнус и развёл руками над колодой. — Оно и не выдержало.

Я подошёл к бревну и присел. Поднял щепку, повертел. Разрыв шёл вдоль, по всей длине, и лопнуло не там, где сидело зелье, а выше, где стенка была тоньше. Дерево показало свой предел.

И тут злость во мне угасла, потому что эти трое, без всякой моей науки прошли ту дорогу, по которой я собирался вести их сам. От «горит» к «рвёт». От «рвёт» к «толкает». И дальше — к тому, что толкает тем сильнее, чем больше сыплешь, но и рвёт тоже.

А главное — они сделали то, до чего я, умник с двумя жизнями за плечами, не додумался.

Испытывать надо не на железе. Железо у нас одно, куётся неделями, и портить его пробами — дурость. А брёвен в этом лесу столько, что рви хоть каждый день по одному.

Я поднялся.

— Гнус.

— Ну?

— Ты дурак.

Гнус скис.

— Ты дурак, — повторил я, — потому что мог остаться без рук и без глаз. И я бы остался без вас троих. Ещё раз затеете такое без меня — сниму с зелья и поставлю коз пасти. При всех говорю, чтоб слышали. Ясно?

— Ясно, — буркнул Гнус.

— А теперь второе.

Я оглядел поляну. Народ стоял вокруг и слушал, и троица моя стояла посреди — уже с тем видом, с каким провинившиеся ждут, когда кончится порка.

— Вы трое сделали умную вещь, — сказал я. — Такую умную, что мне бы самому до неё додуматься, да не додумался.

На поляне стало тихо. Гнус приоткрыл рот.

— Это как? — осторожно спросил он.

— А так. Мне надо знать, сколько зелья в дело класть. Много положишь — разорвёт железо, мало — плюнет и всё. Узнать это можно только пробой, а пробовать на самой трубе нельзя. Она у нас одна, её долго делают, и если я её разнесу, мы останемся ни с чем. — Я показал на колоду. — А вы мне нашли, на чём считать. Дерево слабее железа: где бревно лопнуло, там железо ещё стерпит. Значит, будем рвать брёвна и по ним считать.

Гнус поглядел на Рыжего. Потом на Беса. Потом расправил плечи и поправил шапку.

— Слыхали? Умную вещь сделали!

— Слыхали, — сказал Рыжий. — И что ты дурак — тоже слыхали.

— Так это отдельно.

Народ засмеялся, и тут сквозь толпу протолкался Бурилом.

Атаман шёл не спеша — бежать он себе не позволял никогда. Дошёл, встал над колодой, оглядел щепу. Прошёл к воде, нагнулся и выдернул из песка тот самый чурбак. Повертел в руках. Обернулся, прикинул глазом от бревна до воды.

— Кормчий, — сказал он. — Тридцать шагов.

— Тридцать.

— И эта чурка, — Бурилом взвесил её на ладони, — из гнилого бревна вылетела. От горсти зелья.

— Почти.

Бурилом посмотрел на чурбак и спросил то, что должен был спросить:

— А из твоего железа? Камнем?

— Дальше, Атаман. Много дальше.

Атаман помолчал.

— Эх, посмотреть бы как оно будет, — сказал он, улыбаясь.

— Покажу как доделаем.

— Вот тогда и поговорим. — Он бросил чурбак Гнусу, тот поймал. — А вы, соколы, ещё раз тут без Кормчего рванёте — я вас сам в бревно забью и подожгу. Оба конца.

— Нас трое, — уточнил Гнус и, на всякий случай отошёл ещё чуть дальше.

— Тем теснее будет.

Бурилом развернулся и пошёл к котлам, а толпа за ним потянулась. Волк уходил последним, оглянулся на бревно и покачал головой:

— Кормчий, ты хоть понимаешь, что твоё зелье теперь весь Хлынов знает?

— Зелье и раньше знали. Не знают, во что мы его зарядим.

— Так и я не знаю, — сказал Волк. — И, скажу тебе честно, начинаю бояться.

Он ушёл, а я остался с троицей на разгромленной поляне.

— Ну, — сказал Гнус, отряхиваясь. — Так что, Кормчий? Рвём брёвна дальше?

— Рвём. Только теперь по уму, а не как вам в голову стукнет.

— А по уму — это как?

— С мерой, — сказал я. — С записью. И с моим глазом.

Собрал я их у Пахомовой печи, потому что тут была и глина, и огонь, и место, где сидеть.

Пришли все, кого звал. Пахом сел на свой чурбак у круга — по-хозяйски, он тут был дома. Дед Онисим с внуком Первушей примостились на бревне, дед шапку с головы снял и держал на коленях. Дубина притащил свой инструмент и точил его, слушая вполуха. Пороховщики устроились у стены навеса: Гнус развалился, Рыжий сел ровно, Бес — на корточках, спиной к стене. Тумак с Кувалдой пристроились с краю.

— Дело такое, — начал я. — Мне нужны камни. Круглые, как яблоко, и все до единого одного размера. Тяжёлые, а главное — чтоб от удара не рассыпались. И надо их не десяток. Надо много больше.

Тишина.

— На кой? — спросил Пахом.

— Кидать.

— Куда?

— В людей. Далеко и сильно.

Пахом отёр руки о передник и посмотрел на меня тем взглядом, каким глядят на человека, от которого уже однажды получили по голове.

— Я знал, — сказал он. — Я как тебя увидал, так и знал, что добром не кончится. Кормчий, ты пойми. Я горшечник. Ты ко мне с камнями пришёл. Это к каменотёсу.

— Нет у нас каменотёса. И камня годного нет. А был бы — тесать шары вручную мы будем до второго пришествия. Мне их сотни надо, Пахом, я не шучу. И быстро.

— А галькой чего не кидать? — подал голос Рыжий. — Галька круглая, готовая. Её на отмели бери да кидай.

— Мелкая она, — сказал Бес, не поворачиваясь. — Кормчий сказал — с яблоко. Ты много такой видал?

— Видал.

— За день сколько наберёшь?

Рыжий подумал.

— Штук пять.

— А надо сотни.

Рыжий замолчал.

— Да и не годится галька, — сказал я. — Она вся разная. Одна круглее, другая с боку сплюснута, третья с трещиной. А мне надо, чтоб все были одинаковые, иначе не полетит куда надо.

— Это почему? — спросил Гнус.

— Потому что кидать будем из одного и того же. Что не влезло — не влезло, что болтается — то и полетит криво.

— А из чего кидать-то будешь? — насторожился Пахом.

— А вот про то не спрашивай.

Гончар махнул рукой: мол, знаю я тебя.

— Ну, коли тесать нельзя и галька не годится, — сказал Онисим, — то остаётся одно. Лепить.

Все обернулись к деду.

— Лепить, — повторил Пахом. — Из чего?

— Дык из глины, из чего ж ещё. Скатал шар, обжёг — вот тебе и камень.

— Дурак ты старый, — беззлобно сказал Пахом. — Глиняный шар в цельную толщину ты обожжёшь? Он у тебя лопнет, как тогда… — Он покосился на меня и не договорил. — Он у тебя лопнет. Внутри вода, ей выхода нет, она в пар и рвёт. Мы с Кормчим на горшках это уже проходили, там стенка в два пальца была, и то намучились. А тут вся середина глухая. А ежели по-нашему сделать? — спросил он у меня. — С боем да с соломой?

— С соломой он у тебя выйдет ноздрястый, как хлеб. Кинешь — он и рассыплется. — Я покачал головой. — Да и не то это, ты пойми. Обожжённая глина крепкая, да хрупкая. Черепок в руке крепок, а урони — он в куски. А мне нужно, чтоб бил и не разваливался раньше времени.

— Ну вот. Стало быть, глина отпадает.

Стало тихо. Дубина отложил тесло.

— Слышь, Кормчий, — сказал он. — А чего вы всё вокруг да около? Тебе камень нужен, круглый и одинаковый. Так тут одна дорога — лить.

— Как это лить? — не понял Первуша.

— А как воск льют. Или свинец. — Дубина показал руками. — Делаешь форму, а в неё жидкое заливаешь. Оно застыло — вынул. И сколько раз хочешь, столько и лей. Все выйдут одинаковые, потому что форма одна. Мне это дело понятное, я формы точить могу хоть сейчас.

— Дельно, — сказал я. — Только лить что?

— Ну… — Дубина развёл руками. — Что-нибудь, что жидким бывает, а потом каменеет.

— Свинец, — предложил Гнус.

— У нас его на грузила еле хватает, — сказал я. — Ты хоть знаешь, сколько свинца в сотню шаров уйдёт? Мы всё Устье скупим и без штанов останемся.

— А чего тогда есть?

И вот тут дед Онисим поднял голову.

— Известь есть, — сказал он.

— Чего?

— Известь, говорю. — Дед пожевал губами. — Мы ей печи мажем, стены белим. Она с песком да с водой смешается — и колом встаёт. Я по молодости в городище работал, там из такого раствора стены вязали. Схватится — потом хоть кувалдой бей.