Речной Князь 5 (СИ), стр. 37

Годится то, что бьёт прямо и отдача у него назад, а не вниз.

Только этого я им говорить пока не стал. Рановато пока. Сперва пусть дойдут до края сами, пусть упрутся в стену и поймут, что иного пути нет. А как поймут — тогда и продам им дьявола. Со всеми потрохами.

— Стало быть, порок отпадает, — сказал я вслух. — Утопит нас, не ровён час. Согласны?

Мужики покивали. Возразить было нечем.

— И луки отпали. И абордаж отпал — костьми ляжем. И порок отпал. — Я оглядел собравшихся. — Ну? Кто ещё что присоветует?

Молчание.

Они глядели на меня уже без насмешки, загнанные в тот же угол, где я просидел с момента как стрелометы мои обхаяли. Впереди — Глеб с сотнями людей, а у нас три десятка и пустые руки.

Вот теперь можно.

— Тогда слушайте, — сказал я. — Про трубу.

Я не стал доставать бересту. Чертежи им ни к чему — они в них ничего не поймут, да и не нужно. Им не чертёж надо показать, а смерть, которую несет моя задумка.

— Забудьте вы про то, как оно устроено, — сказал я. — Это моя забота. Вы поймите, что оно сделает.

Я обвёл их взглядом, одного за другим, и заговорил так тихо, что им пришлось подобраться и вслушаться.

— Представьте железное бревно в полчеловека длиной, с одного конца наглухо заваренное. — Я показал руками. — Внутрь мы сыплем зелье, а поверх зелья загоняем круглую каменную чушку, с два кулака размером. Забиваем плотно и подносим огонь.

Я помолчал, давая им представить.

— А теперь слушайте, что будет.

В избе стояла тишина. Даже детвора у двери замерла.

— Грохнет так, — сказал я, — что Глебовы гридни штаны себе уделают к херам. Чушка эта каменная вылетит быстрее стрелы и снаряда из катапульты, и со страшным свистом полетит прямо на лодьи Глеба или заставы.

Рыжий сглотнул. Ворон сидел неподвижно.

— И вот эта чушка бьёт в княжью лодью. — Я сжал кулак. — Прямо в борт. Бах! И разносит его к лешей матери в щепу, будто гнилую корзину.

Бугай аж засипел, вытаращив глаза.

— Затем оно влетает внутрь, где сидят гребцы да гридь и летит дальше. Сквозь щиты, потому что щиты для неё что береста. Сквозь людей — сквозь одного, другого, третьего, хоть в железе они, хоть в чём. Это ядро пройдёт весь ряд, оставив просеку в мясе да костях, вышибет второй борт с другой стороны — и уйдёт в реку.

Кто-то в углу тихо охнул. Радко истово крестился, беззвучно шевеля губами.

— И ни один доспех её не сдержит, — закончил я. — Ни кольчуга, ни бронь, ни щит. И стена на заставе не сдержит — проломим частокол, как плетень. А стоять при этом мы будем далеко. Ни один лучник нас не достанет. И будем лупить в них вот из этого. Выстрел за выстрелом. — Я оглядел побледневшие лица. — Мы будем ломать их лодьи, покуда Глеб не взвоет да не запросит пощады. И не подойдём к ним ближе, чем на выстрел.

В избе не дышали.

Они сидели бледные, притихшие, и в глазах у битых, бывалых мужиков стоял страх. Раньше-то они не поняли как пушка работает, а теперь проняло и от понимания сделалось ещё страшнее. Они увидели то, что я им нарисовал: расколотые лодьи, просеку в живых людях, реку, полную тонущих. Оружие, против которого нет никакой защиты.

— С эдакой штукой, — проговорил наконец Лыко не своим голосом, — Глебу конец. Хоть тыщу людей на заставы посади.

— Конец, — согласился я.

Молчание тянулось, а потом Ворон поднял на меня глаза — и в них, за страхом, показалось недоверие.

— Кормчий, — сказал он медленно. — А ты-то откуда ведаешь, что оно эдак бьёт? Ты ж сам говоришь — не бывало такого. Никто не видал. Так почём ты знаешь, что чушка эта борт проломит да людей прошьёт? Может, пшикнет, да и всё?

Хороший вопрос. Умный. Я его ждал.

Мужики повернулись ко мне — им тоже стало любопытно. Оно ведь и вправду: откуда мне знать про оружие, какого на свете нет?

Я выдержал паузу. Оглядел их и недобро усмехнулся.

— Видал я такое, Ворон, — сказал я тихо. — Своими глазами видал.

— Где⁈ — вырвалось у Рыжего. — Где ж такое-то?

— В прошлой жизни.

Тишина сделалась гробовой. Мужики глядели на меня с опаской, потому что все знали, чей я человек. Кому служу и чьё имя поминаю, когда прижмёт.

Наймит Чернобога, что пришёл неведомо откуда, что знает то, чего знать не должен, что говорит порой такое, отчего волосы шевелятся. И вот он сказал — «в прошлой жизни». А кто их разберёт, наймитов-то Чернобоговых, где они прежде живали и что там видали.

Для меня же это просто отличная легенда. Можно говорить правду в виде шутки и никто не прикопается.

— Шутник, едрить твою налево, — буркнул Волк. — Запугаешь так парней — с тобой потом за стол не сядут, Кормчий.

— Если вы невинных шуток пугаетесь, как реку под себя брать удумали? — с ехидцей спросил я.

Мужики захмыкали, заулыбались.

— Ну, будет, — сказал я. — Наглядеться на дьявола ещё успеете. Нынче о другом голова болеть должна.

Я придвинул бересту.

— Всё это железо, зелье, камень — само с неба не свалится. Надо составить роспись. Что нам для такого дела надо и с кого мы это стрясём. — Я приготовил уголёк. — А стрясём мы это, братцы, с Братчины. До последнего гвоздя.

Мужики придвинулись. О дьявольщине покуда забыли — роспись дело понятное, тут всякий разумел.

— Первое — люди, — начал я, царапая по бересте. — Проку с трёх десятков мало. Нам войско надо. Вот пусть Братчина его и соберёт. Выделит нам просторный двор в городе, а по торгу пустит бирючей — кричать от боярского имени: кто хочет к делу пристать, кому терять нечего, — всех принимаем. Беглых, нищих, битых, отчаянных. Стекутся — а мы отберём, кто сгодится.

— А не забоятся бояре эдакий сброд собирать? — усомнился Лыко. — Всю рвань городскую в одно место.

— Наоборот обрадуются. — Я усмехнулся. — Мы им улицы от голытьбы подметём. Они спасибо скажут да ещё приплатят.

Лыко хмыкнул, признавая мою правоту.

— Второе — нам надо полосовое железо. — Я вёл дальше. — На стволы. Много возьмём, с запасом, — какое в брак пойдёт, какое треснет, всякое бывает при новом деле. Пусть отсыплют вдоволь.

— Так мы ж уже брали железо, — вставил Рыжий. — Для Хлынова.

— Своё побережём. — Я качнул головой. — А оружейное пущай бояре оплатят. Мы в общую войну ввязываемся, шкурами рискуем. Пусть оплачивают, а наше дело — руки да голова.

Мужики одобрительно поддержали. Расчёт им был по душе — воевать чужим железом всякому любо.

— Третье — зелье. — Я помолчал, прикидывая. — А вот тут, братцы, хитрость сделаем. Зелье само мы сварим. Тут чужие руки не нужны, да и незачем городу знать, что мы варим. Но припас на него нужен позарез и это селитра да сера. Серы возьмём где придётся, её всякий зелейщик держит. А вот селитра…

Я повернулся к Волку.

— Селитру впиши особо. Чтоб Братчина закупила её нам у Грека.

Волк поднял бровь.

— Хочешь ему деньжат подкинуть?

— Чистая селитра сейчас в Устье только у него, — сказал я и ухмыльнулся. — Ни у кого больше такой нет. Подкинем своему человеку работенки и денег, а если чистой не хватит, возьмём у него грязной. Дома очистим.

Волк глядел на меня, и по лицу его расползалась ухмылка.

— Ах ты ж, — тихо проговорил он. — По его цене, стало быть.

— По его. Он мужик честный, лишнего не запросит. — Я и бровью не повёл. — Со своих много не запросит.

Волк крякнул от удовольствия. Оценил ход.

Схема выходила ладная, чего уж там. Бояре, спасая свой город, отвалят прорву серебра за селитру. Селитру купят у Грека — потому что больше её взять негде. Грек, которого я сам же и выучил её чистить, озолотится на этой продаже и отстегнет мне процент. А я получу зелье за боярский счёт, и никто даже не смекнёт, что Грек мой человек. Все при барыше. Все довольны.

Люблю, когда одно серебро кормит троих, а расплачивается четвёртый.

— Четвёртое, — сказал я, снова берясь за уголёк. — Харчи. И это самое главное. Нас в лесу станет жить сотни — с бабами, с детворой, с новым набором. Всю ораву кормить нужно. Особенно если мы будем воинов обучать. Воинам сильно времени не будет работать. Только между тренировок. Значит нужно зерно, мясо солёное, соль, репа, что там ещё. Пусть бояре грузят щедро, а то войско на пустое брюхо не воюет, разбежится.