Речной Князь 5 (СИ), стр. 28

— Кормчий. — Он выдохнул это как ругательство. — Ну?

— Всё. Уходим.

Мужики навалились, лодка сошла с отмели. Я перевалился через борт, лёг на дно, к сундукам, и только тут стянул тряпку с лица. Над стеной Лобанова двора металось зарево факелов, орали в десять глоток, но крик этот уже никого не мог догнать.

Вёсла взяли воду тихо, без плеска.

— Взял? — шёпотом спросил с кормы Радко. Он был мокрый, в тине, но глаза горели торгашеским огнём. — Всё взял, кормилец?

Я лежал на дне лодки, чувствовал грудью холодный пласт чужих тайн и смотрел в чёрное небо.

— Взял, — сказал я. — Не всё, но Лобану хватит, чтобы перестать спать.

Две лодки шли по чёрной воде след в след, оставляя город за кормой. Зарево над Лобановым двором ещё дрожало на низких тучах, потом и оно пропало. Ворон правил первым, я перебрался к нему на нос.

— К мельнице? — спросил он, не оборачиваясь.

— К мельнице.

Место Ворон присмотрел сам, ещё третьего дня, когда я дал ему задачу искать тихую воду. Старая мельница стояла ниже города, на отшибе. Сгоревшая когда-то, с провалившимся колесом, к ней и днём никто не совался. А главное там был мельничный омут под колесом. Ворон божился, что глубина там — жердью не достать.

Дошли тихо. Мельница выросла из темноты чёрным горбом, колесо торчало из воды гнилыми рёбрами. Лодки свели борт к борту над омутом, я опустил ладонь в воду.

Дар развернул дно. Ворон не соврал. Яма уходила вниз сажени на четыре, и на дне её лежал бурелом. Лучше места не придумаешь. Сундук, легший в такой завал, не возьмёт ни багор, ни кошка — если не знать точно, в какую щель между брёвнами он ушёл.

— Годится, — сказал я. — Вяжи концы к ручкам. Опускаем по одному.

И вот тут мужики забухтели. Они и до этого не верили, что я сундуки с серебром топить собрался, а тут увидели и понесло.

— Кормчий… — Клещ навис над сундуком, как мать над дитём. — Ты чего удумал-то? Мы же его… мы ж горбом! Я ж чуть кишку не надорвал на этой кишке! А ты его — рыбам⁈

— Топить, — подтвердил я.

— Да как топить⁈ — зашипел Радко с кормы. — Кормилец, побойся бога! Тут же… тут же состояние! Тут пол-Устья купить можно с потрохами! Давай хоть один себе оставим, ну хоть полсундука, ну горсточку…

— Радко.

— Молчу! Молчу, но сердцем плачу!

Бугай ничего не говорил. Он просто сидел и смотрел на сундук тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было всё то же самое, только без слов.

Я оглядел лодку. Спорить времени не было, но и давить приказом нельзя — мужики ночь рвали жилы, они имели право на объяснение.

— Слушайте сюда, — сказал я негромко. — Один раз объясню. Что в этих сундуках?

— Серебро… — выдохнул Радко с мукой.

— Смерть в этих сундуках. Серебро гривнами, слитками — думаете, оно безликое? У Лобана каждый слиток считан, а половина, поди, с его клеймом. Завтра он весь город на уши поставит. Каждого менялу предупредит и каждого купца. И первый, кто расплатится его гривной, — покойник, и все, кто с ним рядом стоял, — покойники. Это не деньги сейчас, а метка.

Мужики молчали. Радко открыл рот — и закрыл.

— А на дне оно чем лучше? — буркнул Клещ.

— Тем, что дно — это наш погреб. — Я хлопнул ладонью по крышке. — Серебро не гниёт, не горит и не убегает. Отлежится, осядет пыль тогда и поднимем. Омут его сохранит лучше любого схрона. Землю можно перекопать, дом можно спалить, а сюда без меня не влезет никто. Я один знаю, в какую щель оно ляжет. Понятно говорю?

— Это выходит… — Клещ поскрёб под тряпкой. — Выходит, мы его не топим. Мы его как бы… в рост кладём?

— Во. В самый долгий рост. Вяжи давай.

— В рост — это я понимаю, — ожил Радко. — В рост — это по-нашему, это по-купечески…

Работали молча и споро. Конец — к кованой ручке, сундук — на борта, я держал ладонь в воде и вёл. Первый пошёл вниз, верёвка бежала в руках у Бугая, и я видел Даром, как тёмная тяжесть опускается сквозь толщу воды к завалу, вдоль ствола топляка, в щель между сваей и корягой. Лёг, наконец. Верёвку — следом, в воду, чтобы никаких концов на поверхности.

— Второй.

Второй лёг рядом, под козырёк из брёвен. Третий я положил чуть в стороне, под самую сваю — не класть же всё в одну щель. Вскоре последняя верёвка погрузилась под воду.

Радко перегнулся через борт и смотрел в воду с такой тоской, будто хоронил родню.

— Лежит… — прошептал он. — Вот же лежит, рукой подать… Кормилец, а оно точно не уплывёт?

— Сундук, Радко это не щука.

— Я на всякий случай спрашиваю. Для сердца.

— Всё, уходим, — я кивнул Ворону. — Домой. Тем же ходом, вдоль камыша.

Лодки развернулись и пошли вверх, против течения, держась тени берега. Мужики гребли молча, устало, но по тому, как легко шло весло, я чуял, что их отпустило. Дело сделано, концы в воде — в самом прямом смысле, какой только бывает.

К нашему двору подошли уже перед светом, в тот серый час, когда ночь кончилась, а утро ещё не решилось. У мостков из темноты поднялись двое — Гнус и Рыжий, ждали.

— Ну⁈ — Гнус рванул навстречу. — Живые? Все?

— Все. У вас как?

— Чисто, — Гнус ухмыльнулся до ушей. — Псы легли, как дитятки. Горшки легли ещё лучше. Мы уже за тыном были, когда там орать начали. Волк со своими следом пришёл, злой — говорит, через тын так никто и не полез, скучал он.

— Переживёт. Сами — мыться и спать. Радко — тоже спать, а не считать.

— Я во сне посчитаю, — вздохнул Радко. — Оно так даже слаще.

Я зашёл во двор последним. Небо на востоке серело, над рекой вставал туман. Где-то там, вверху, в богатом доме, Гордей Лобан этим утром сядет перед печью, вынет изразец — и вынет своё сердце вместе с ним.

А у меня под рубахой, на груди, лежал холодный пласт его тайн.

Утром почитаем.

Глава 15

Спал я недолго. Едва развиднелось, поднялся, пододвинул стол к свету, и разложил на нём то, что всю ночь жгло мне грудь.

При дневном свете их оказалось много — целый ворох свитков, листов, сложенных вдвое и вчетверо, перевязанных бечёвкой. Я развязывал их один за другим, разглаживал ладонью, читал. И чем дальше читал, тем яснее понимал, какой улов мне достался.

Серебро здесь и рядом не валялось. Я получил в руки власть.

Долговые расписки. Кабальные записи. Заёмные грамоты. Четверть города, приколоченного к пергаменту чужой рукой. Кто сколько взял, под какой рост, к какому сроку. Кто заложил двор или лавку. Куча народу дышало через Лобана, и всё это дыхание лежало теперь передо мной, на грубых досках.

Мужики просыпались, подтягивались к столу — заспанные, помятые после ночи. Заглядывали через плечо и замолкали.

— Это чего? — сипло спросил Клещ, тараща глаза на ворох. — Это всё… грамоты?

— Грамоты. — Я не поднял головы. — Долги. Весь Лобанов улов, за годы собранный.

Радко протолкался к столу, глянул — и присвистнул. А потом, вчитавшись в первый попавшийся лист, охнул и мелко перекрестился.

— Матерь божья, — прошептал он. — Кормилец, ты хоть разумеешь, что это? Это ж… — Он ткнул трясущимся пальцем в строку. — Гляди, вот, Онцифир-бочар. Двор заложил, лавку заложил, и всё одно в долгу как в шелку. А вот, гляди, гляди — Твердята-кожемяка! Я ж у него намедни ремни торговал, а он, оказывается, уж три года Лобану кланяется! — Радко захлебывался. — Да тут же полторга! Полгорода тут!

— Полгорода, — согласился я.

Я разбирал ворох на три стопки. Слева — мелочь. Бочары, кожемяки, мелкие лавочники — те, кто взял по нужде да не сумел отдать из-за конских процентов. Таких было большинство, и мне до них дела не было. Посередине клал покрупнее. А справа росла стопка, от которой у меня самого холодело под ложечкой.

Та была крупная рыба.

— Вот, — сказал я, вытянув один лист. — Гляньте, кто у нас тут. Онтип, что над мытней сидит. Главный мытарь города. — Я усмехнулся. — Должен Лобану столько, что вовек не расплатится. То-то у нас серебро мимо весов плавало без помех. Мытарь-то куплен с потрохами.