Речной Князь 5 (СИ), стр. 22

Радко уставился на перец. Потом на серебро.

И что-то с ним сделалось.

Он долго молчал. Вертел зёрна в пальцах, будто не верил, что они настоящие, а в плутовских глазах его, проступило вдруг что-то растерянное, почти беспомощное.

— Ты… — выговорил он тихо. — Ты мне перец даёшь. И серебро. Просто так. В руки.

— Не просто так. За дело.

— Кормилец. — Голос у Радко дрогнул. — Ты меня вчера из петли вынул, за шкирку тряс, топить грозился. А нынче — товар в руки суёшь. Дорогущий товар-то, заморский. Мне, которого всякий за версту обходит да за кошель хватается, как завидит. — Он сглотнул. — Меня ж отродясь никто… никто мне так не верил. Мне — и вдруг доверить.

— А чего не доверить. — Я пожал плечами. — Сбежишь с перцем? Город невелик, а Волк у нас памятливый. Да только не сбежишь ты. Я людей вижу, Радко. Ты плут, трус и пройдоха, а не вор. Мелочь стыришь — а на доверии не подведёшь. Дорого тебе оно, доверие. Редко перепадает.

Радко отвернулся, воровато утёр глаза рукавом — будто соринка попала. Крякнул. Бережно ссыпал перец обратно в мешочек, спрятал за пазуху, к самому сердцу.

— Не подведу, — сказал он, не глядя на меня. — Вот те крест, кормилец. Что хочешь про меня думай, а — не подведу. Всё вынюхаю, всё принесу. И перец продам с прибытком, вот увидишь. Я ж торговать умею, я ж не только хрен впаривать…

— Знаю, что умеешь. — Я поднялся, хлопнул его по плечу. — Ступай. К вечеру приходи, расскажешь, что нанюхал.

Радко встал, отряхнулся и пошёл к двери — а спину держал уже прямее. Будто ему не перец в горсть насыпали, а вернули что-то, чего он давно лишился и уж не чаял вернуть.

Странная штука доверие. Ножом человека к делу не привяжешь, серебром не купишь, доверил малое, показал, что за человека держишь, — и он твой. Не всегда так, конечно, бывает, но иногда случается.

Я это знал ещё капитаном. Кто хочет верной команды — тот сперва сам поверит. Хоть в кого. Хоть в отпетого прохвоста с сушёным хреном за пазухой.

К Греку мы пошли втроём — я, Волк и Бес.

Всю дорогу меня грызло одно пустое место в плане. Как убрать караул? Я всё вертел эту загвоздку так и эдак и не находил ответа. Псов — усыпим. Городскую стражу — уведём дракой. А караул? Как обойти караул?

И вот тут, вспоминая как мы мешали порох, я и подумал о дымовухе. Просто и изящно, но самое главное что все ингредиенты у нас есть. Точнее у Грека есть.

Дом алхимика встретил нас привычным духом, от которого с непривычки слезились глаза. По полкам теснились склянки, горшки, пузыри мутного стекла, а на огне что-то булькало в закопчённой посудине, пуская желтоватый пар.

Грек колдовал над этой посудиной, помешивая варево костяной лопаткой. Обернулся на скрип двери, глянул из-под кустистых бровей.

— А, лесной. — Он кивнул. — И свита при нём. Проходите, коли пришли. Только к склянкам не лапайте, дурни, тут иное тронешь — без руки останешься.

Я вошёл, прикрыл дверь. Задвинул засов.

Грек проследил за этим, отложил лопатку. Хитрые глаза его сузились.

— Ого. Засов. — Он вытер руки о замызганный передник. — Стало быть, разговор опять из тех, от которых у старого Грека сердце пошаливает. Ну, выкладывай. Что на сей раз стряслось, во что ты меня теперь окунаешь?

— Слушай, дед. — Я сел на колченогую табуретку. — Помнишь, я тебе про врага толковал? Про то, что за купеческой смутой кто-то большой стоит?

— Помню, как не помнить. — Грек поморщился. — Ну?

— Так вот. Ниточка привела. Есть теперь у врага имя.

Грек замер. Медленно опустился на скамью напротив.

— Имя, — повторил он тихо. — И чьё же?

— Гордей Лобан.

Костяная лопатка выпала у Грека из руки, стукнула об пол. Он и не заметил.

Старик сидел, уставившись на меня, и на его морщинистом лице отражалось всё разом — недоверие, ужас, а поверх — какое-то мрачное понимание, будто давняя догадка вдруг обрела плоть.

— Лобан, — выдохнул он. — Гордей Лобан. — Он потёр лицо сухими ладонями. — Ох, лесной. Ох, куда ж вас занесло.

— Знаешь его?

— Знаю ли я Лобана. — Грек невесело усмехнулся. — Да его всякая собака в Устье знает, кто пожить успел. Первый богатей после посадника. Хлебом город держит, серебром держит и долгами. — Он подался вперёд, понизил голос. — А знаешь, чего про него не говорят вслух? Что он паук. Сидит в паутине, и всяк, кто в ней увяз, — а увязли почитай все, — тот у него на крючке. Оттого его и боятся пуще огня. Я и то, грешным делом, к нему разок за серебром хаживал, в тощий год. Насилу расплатился, чуть лавки не лишился. — Грек передёрнул плечами. — С таким связаться — всё одно что медведю в берлогу за мёдом лезть.

— Уже связались, — сказал я.

— Вижу, что связались. — Грек глянул остро. — По роже твоей вижу, что не отступишься. — Он вздохнул, покачал головой. — Ну и во что ты меня втравить пришёл на этот раз, а? Не просто ж языком почесать про Лобана заглянул. Ты, лесной, зазря не ходишь. У тебя всегда в рукаве что-то припрятано.

Я усмехнулся.

— Припрятано, дед. Ещё как припрятано. — Я подался вперёд. — Есть у меня к тебе дело. По твоей части. Алхимической.

Грек прищурился. В глазах его, за опаской, за стариковской воркотнёй, зажёгся вдруг живой, острый огонёк любопытства. Не мог старый алхимик устоять, когда пахло его ремеслом.

— Ну-ну, — проговорил он. — Говори, чего удумал. Только уж, чур, без этих замашек — «а сделай мне, дед, чудо к утру».

— Без чудес, дед. — Я усмехнулся. — Всё по науке. Начнём с малого. Нужно мне сонное зелье. Такое, чтоб в мясо подмешать, а как псина сожрёт — свалилась бы дрыхнуть. Есть такое?

— Тьфу, нашёл заботу. — Грек махнул рукой, поднялся, зашаркал к полкам. — Это дело плёвое, любой знахарь сготовит. — Он порылся, снял горшочек, встряхнул. — Вот, дурман с маковой вытяжкой да белены толику. В мясо натолчёшь — любой кобель носом в землю ткнётся и до утра прохрапит. Только не переложи, а то и впрямь передохнут, а тебе, поди, живые нужны для чего-то.

— Животину просто жалко. — Я взял горшочек. — В самый раз.

— Ну вот и бери. — Грек вернулся, сел. — Это всё? Из-за такого пустяка засов задвигал?

— Не всё. — Я поглядел на него. — Это присказка была. Сказка впереди.

Грек прищурился, забарабанил пальцами по колену.

— Не тяни жилы, лесной. Выкладывай.

— Скажи, дед. — Я подался вперёд. — Селитра у тебя есть?

— Есть. — Грек нахмурился. — Ты ж сам брал.

— Сколько осталось?

— Да мешков пять наберётся. А тебе на что?

— Погоди. Сера?

— Сера есть, вдоволь. — Брови у деда поползли выше.

— Уголь толчёный? Берёзовый?

— И уголь есть. Ты чего это, лесной, меня, как торговку на базаре, обшариваешь? — Грек заёрзал. — Селитра, сера, уголь. Ты никак опять свою громовую пакость мешать удумал? Так на что тебе нынче, чтоб грохотало? Стены Лобановы валить?

— Не грохотать. — Я качнул головой. — Тут другое. Смола еловая есть? Живица?

— Есть смола. — Грек уже глядел на меня во все глаза.

— Мох сухой? Опилки? Сало, жир какой?

— Да есть, всё есть, чтоб тебя! — Грек хлопнул ладонью по колену. — Что ты заладил, как дьячок псалтырь! Селитра, сера, смола, мох, сало — это ж что за херобора? Это ж ни в одну рецептуру не лезет! Ты мне толком скажи, дурья башка, — что варить-то собрался⁈

Я выдержал паузу. Оглядел стол, полки, склянки. Прикинул в голове — что с чем, в каком ладу.

— Дым, дед, — сказал я. — Буду варить дым.

Грек моргнул.

— Дым?

— Дым. Только не костровой, что вверх уходит да развеивается. Мне нужен густой, чёрный и едкий. Такой, чтоб клубами валил, чтоб в горле драло и глаза слезой заливало. Чтоб человек в двух шагах ни зги не видел да кашлял, покуда наружу не выползет. — Я обвёл рукой его припасы. — Селитра, чтоб тлело без огня. Сера да уголь — чтоб чадило чёрным. Смола — чтоб дым был жирный и липучий. Мох да опилки — чтоб копоти поболе. Сало — чтоб гуще валило. Слепишь это в горшки, подпалишь фитиль, кинул — и стоит стена дыма. Ни пройти, ни продохнуть.