Речной Князь 5 (СИ), стр. 12
Я слушал и складывал. Радко. Местята. Олфер. Грек ещё поутру двух последних поминал сам, не сговариваясь с купцами. Два источника, а имена одни.
— Ну, имён вы мне накидали, — сказал я лениво, будто без большого интереса. — Радко, Местята, Олфер. Может, кто из них, а может, и пустое всё. Приезжий болтун, купцы горластые — таких в любом городе воз да маленькая тележка. — Я пожал плечами. — Разберёмся. Ещё кого припомните — говорите Греку. Всякого, кто за этот год к вам прилип, кто советы давал, кто сводил с людьми. Даже если кажется — пустяк. Пустяк я сам отсею.
Грек рядом покосился на меня. Старый лис смекнул, что не зря я и Местяту с Олфером мимо ушей пропустил, про кого сам мне утром толковал. Но смолчал, только бровью повёл.
— И запомните. — Я поднялся, купцы задрали головы. — Уговор простой. Вы сидите тихо и живёте. Я гляжу, кто вас на смерть ведёт, и отвожу нож. А что вспомните — Греку. Он передаст.
— А коли не сладится у тебя? — буркнул Сбыслав.
— Тогда вам тем более тихо сидеть надо и гребень боярский вас стороной обойдёт. Ну и дела у меня теперь с Братчиной. — Я усмехнулся. — Так что не сомневайся, суконщик. За свою-то шкуру я порадею покрепче, чем за вашу.
Мы вышли в ночь. Туман сгустился к вечеру, лёг по проулкам, и дом Завида растаял за спиной, будто его и не было.
Грек догнал меня, потянул за рукав.
— Три имени, — шепнул он. — И два — мои же, утрешние. Местята да Олфер. Сходится, лесной.
— Сходится, — согласился я. — Оттого и не кинусь я сразу на них. Сходится слишком гладко. — Я поддёрнул ворот. — Может, они, а может и нет. Проверим. Радко тоже со счетов не сброшу — приезжий, ниоткуда взялся, про единство пел. Больно уж под руку ложится.
— И как же ты? — не понял Грек. — За всеми троими сразу?
— За всеми. — Я кивнул. — Погляжу за каждым. Кто из них к кому ходит, кто с кем шепчется. Спешить не будем, дед. Спешка только при ловле блох хороша.
Глава 6
Поутру у нас во дворе было шумно и весело.
Пахло дымом, кашей и мокрым деревом. Обычное утро. Только вот к обычному этому утру прибавилось кое-что новое и от того интересное.
Детей набежало вдвое против вчерашнего. К тем семерым, что прибились накануне, поутру пришли ещё трое — и не одни. Двое привели сестёр, тощих девчонок с косичками-мышехвостиками, глядевших на страшных бородатых мужиков огромными глазами. Самая мелкая пряталась за спину брата и оттуда зыркала, будто мышь из-за печки.
Вся эта орава сидела с нами за общим столом, бок о бок с ватагой, и уплетала кашу так, что за ушами трещало.
Зрелище было — хоть смейся, хоть плачь.
За одним столом — душегубы, каких свет не видывал. Волк с топором под рукой, вечно мрачный. Бугай, что кулаком быка валит. Клещ, Рыжий, Лыко — публика, от которой в тёмном проулке душа в пятки уходит. И тут же, промеж них, — дюжина сопливых детишек веселых, вихрастых, тянущих ручонки к общему котлу.
Брага, кашевар наш, черпал детворе с верхом, а сам ворчал:
— Это ж прорва какая. Я на ватагу варил, а нынче будто на дружину целую. Этак у меня крупы до вечера не хватит.
— Не бурчи, Брага. Слава богам с деньгами у нас проблем нет. Ещё купим, — сказал я, присаживаясь к столу. — Крупа дешевле верных глаз.
— Оно так. — Брага крякнул, сунул мелкой девчонке лишний кусок хлеба с салом, будто ненароком. — Ешь, дереза. Кости-то одни.
Девчонка схватила и юркнула обратно за брата.
Бугай сидел с краю, и на колене у него, доверчиво привалившись, пристроился самый мелкий из пацанов тот пятилетка. Здоровенный Бугай держал в лапище деревянную ложку и кормил мальца кашей, а сам делал грозное лицо — мол, не таю я вовсе, просто дитё голодное, кому-то ж надо.
— Бугай, — хмыкнул Лыко, — ты часом в няньки не подался? Гляди, борода, а телёнка нянчишь.
— Захлопнись, — беззлобно буркнул Бугай, не поднимая глаз. — Тебя не спросил.
— Да я чё, я ничё. — Лыко ухмыльнулся, но тут же и сам подвинул ближней девчонке миску, чтоб удобней тянуться было. Для порядку, вестимо. Не от доброты же.
Я оглядел этот детский сад посреди разбойничьего логова и поймал себя на том, что впервые за долгое время на душе у меня было тепло. Холостые мужики, а вот поди ж ты. Возятся с чужой мелкотой, бурчат, отнекиваются, а сами вон сидят, блестят глазами.
Оно иногда кажется, что душа только по доброй сече поёт, а нет-нет да и хочется, чтобы дома кто-то встречал.
Карасик крутился тут же, гордый — он этих пацанов привёл, он теперь над ними вроде старшого.
— Карасик, — позвал я. — Иди сюда.
Он подскочил, вытер рот рукавом.
— Тут я, Кормчий.
— Слушай дело. И вы, ребятки, слушайте. — Я оглядел детвору. Ложки замерли. — Помните, о чём вчера уговорились? Про глаза?
Пацаны закивали, серьёзные, важные — при деле же.
— Весь день вчера по городу носились, — поддакнул черноволосый, который выложил Бесу все их наблюдейния.
— Вот вам сегодня уже прицельное задание будет. — Я понизил голос. — Есть в городе два купца. Местята-суконник да Олфер, что солью торгует. Дома их вам Бес покажет. За теми домами и за ними самими глядеть в оба. Нам надо всё про них знать. Вообще все. Уразумели?
— Уразумели, — выдохнул белобрысый.
— И второе. — Я обвёл их взглядом. — На торгу есть человечек. Радко звать. Приезжий, языкастый, торгует всяким барахлом, вертится вечно. Найдите мне его. Где сидит, где ошивается, куда ходит. Кто первый высмотрит — тому от меня отдельная награда. Медовый пряник. Уговор?
При слове «пряник» глаза у детворы вспыхнули, как у кошек на сметану. Пряник — это вам не каша. За пряник эти чертенята весь торг вверх дном перевернут.
— Найдём! — загалдели разом. — Мы его вмиг сыщем, дядька Кормчий!
— Тихо, тихо. — Я усмехнулся. — Найдёте — не лезьте к нему. Только высмотрите да прибегите ко мне. Он вас не знать не должен. Ясно?
— Ясно!
Бес поднялся из-за стола.
— Ну, пойдём, глазастые. — Он кивнул детворе. — Покажу вам, за кем глядеть. А ты, Рыжий, со мной — подсобишь.
Двое-трое пацанов постарше увязались за Бесом и Рыжим. Остальные дохлёбывали кашу, толкались, гомонили. Обычная детвора. Не скажешь, что через час-другой они станут моими глазами по всему здоровенному Устью. Город-то крупный. Узловой. Через него почти весь торг идет. Неудивительно, что за контроль над ним такие склоки начались.
Я допил взвар, поднялся.
— Волк. Со мной. Пора и нам за дело.
Волк отставил миску, встал, потянулся так, что хрустнули плечи.
— Куда нынче?
— К Путяте. За бумагой да за уговором. — Я накинул кафтан. — А там, глядишь, и Радка нашего пощупаем. Коли ребятки не подведут.
— Не подведут, — Волк глянул на галдящую ораву и, кажется, чуть не улыбнулся. — За пряник-то? Землю носом выроют.
Мы вышли за ворота. За спиной ещё долго слышался детский гвалт да ворчание Браги — наш двор жил, шумел, кормил ораву сирот и точил ножи. Всё разом.
Дружинный двор Братчины прятался за высоким тыном на боярском конце.
Не съезжая изба, куда волокут пьяных драчунов да воришек. Вдоль стен стояли рогатины и щиты, в углу дымилась кузня, и звон металла разносился над двором. Место для тех, кто убивает за деньги и делает это хорошо.
Самого Путяту мы застали за обучением.
Посреди двора он гонял молодого гридня — здоровенного, но зелёного. Учебное оружие глухо стучало от ударов. Гридень пёр напролом, а Путята бил коротко, будто гвозди заколачивал. Раз — по рёбрам. Два — по ляжке. Парень охнул, скособочился.
— Локоть! — рявкнул Путята. — Локоть прижми, дубина! Ты топор держишь аль корову за титьку доишь⁈ — Он вытянул гридня плашмя по хребту. — В строю тебя за такое первого снимут, и поделом!
— Слышь, Кормчий, — Волк толкнул меня локтём. — Тебя бы тоже поучить не помешало, а то ты с лодьёй обращаешься, а с топором как телепень. Того и гляди прибьют где-нибудь. С твоей жизнью тебе драться уметь надо.