Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 44
— Могу я сделать вывод, что советская сторона располагает всей полнотой информации? — советнику было важно получить ответ на этот вопрос.
— Полагаю, всей картины пока нет ни у кого. Но доступ нам дали полный, выделили ангар для сбора обломков. На момент мы сопоставили данные радаров, высоту «Миража» и кадры видеосъемки. Анализ показал: в то время, когда экипаж Ту-144 мог заметить француза, расстояние между ними было километра полтора-два. Это не повод для резкого пикирования. И за штурвалом сидел не курсант. Если вам это поможет, мое мнение: французский борт мог стать сопутствующим фактором, но никак не первопричиной.
— То есть, отказавшись от этой идеи, мы не погрешим против истины?
— Верно! Самолет погубило другое. Что именно? Пока непонятно. Но навскидку это результат стечения целого ряда обстоятельств.
— Техническая неисправность? Дефект? Халатность?
— Исключено. Ту-144 — отличная машина, скажу без ложной скромности. Она открывает перед советской авиацией невиданные перспективы. Это первый за долгое время лайнер, когда не мы догоняем, а за нами не могут угнаться, — в словах конструктора звучала искренняя страсть.
— И «Конкорд»?
— И «Конкорд»! Если бы мои слова не соответствовали действительности, французы не стремились бы объединить усилия с СССР. И нам это выгодно, у них есть узлы, которые лучше наших. Такая удача бывает раз в сто лет. Жаль, что те, от кого зависит принятие решений, не понимают своего счастья, — махнул рукой раздосадованный Черемухин.
— То, что вы сказали, заставляет задуматься о происках конкурентов.
— Константин Иванович, ничего не могу сказать по этому поводу, — нет достаточных данных. — Но то, что мы все видели… Наш сверхзвуковой не взорвался в воздухе.
— Массмедиа разгоняют, что в кабине мог находиться непристегнутый член экипажа…
— Ах, вы об этом? — вздохнул Черемухин. — Действительно, один из корреспондентов ORTF просился на борт, чтобы сделать репортаж о полете. Насколько известно комиссии, генерал Бендеров ему отказал, но взял фотокамеру и обещал сделать снимки собственноручно. Чисто теоретически можно предположить, что в мгновение, когда все пошло не так, Владимир Николаевич был в кабине пилотов с фотоаппаратом. И, когда машина вошла в пике, он вполне мог завалиться на пилота — со всеми вытекающими. Но это тоже на уровне догадок. Чтобы ответить точно, нужно собрать останки и все, что осталось на земле. Французы, скорее всего, будут настаивать на этой версии. Во всяком случае, сейчас.
— Георгий Алексеевич, и все-таки почему вы так уверены, что они от вас ничего не скрывают? — настаивал советник.
— Видите ли, Константин Иванович, и «Конкорд», и наш 144-й — машины одного класса. Если что-то неисправно в наших системах, вполне возможно, подобный узел подведет и на «Конкорде». И наоборот. А это — человеческие жизни. Жизни людей, вся вина которых лишь в том, что они купили билет на роковой рейс. Поэтому обе стороны кровно заинтересованы найти истинные причины катастрофы, — объяснил Черемухин.
— Но это не значит, что они станут достоянием общественности, — рассуждал вслух Стрелец.
— Это уже по вашей части, насколько я понимаю, — ответил Черемухин.
— Георгий Алексеевич, вы даже не представляете, как сильно мне помогли, — поблагодарил Стрелец.
— Чем? Все пока очень зыбко и требует дальнейшего изучения.
— Не скажите, теперь мне есть с чем идти к противной стороне.
— Тогда вынужден откланяться. Наверху меня ждут коллеги и целая куча материалов, с которыми предстоит разобраться. Боюсь, до утра не справимся.
Альбина смотрела в спину удалявшемуся инженеру. Ее мысли путались. С одной стороны, она понимала, что за этой трагедией стоят глобальные политические и экономические интересы. С другой — и это было ясно без лишних слов, — погибли люди. Долг оставшихся как раз и заключался в том, чтобы восстановить справедливость, снять ложные обвинения с тех, кого с нами больше нет, и назвать истинных виновников катастрофы.
— Костя… — Альбина наконец подняла на него глаза, и в их глубине Стрелец увидел отражение сокровенных сомнений жены. — То, что Георгий Алексеевич сказал… Это ведь значит, что никто не виноват? Никакой диверсии? Просто… глупость? Роковое, страшное стечение обстоятельств?
— Я не знаю, милая, — едва слышно ответил он, помогая жене подняться из-за стола. — Не знаю, насколько случайной может быть случайность. Очевидны две вещи: Париж никогда не признает, что «Мираж» подошел слишком близко и спровоцировал маневр, а Москва не признает, что генерал Бендеров разгуливал по кабине пилота и уронил камеру, например, в нишу штурвала. Это значило бы расписаться в том, что угробили гордость советской авиации из-за собственной безалаберности. Если он вообще был в кабине. А где находится истина? Уверен, Георгию Алексеевичу понадобится время, чтобы прийти к более-менее однозначным выводам.
Они вышли из отеля. На Рю де ла Тур было темно и безлюдно. Гигантские каштаны отбрасывали причудливые, кривые тени на фасады особняков. Альбина крепко прижалась к плечу мужа. Ее кашемировая пашмина больше не спасала от внезапного ночного холода. Но после прокуренного бара свежесть была приятной.
— И что ты теперь будешь делать? — осторожно спросила она, когда они вышли на широкий, залитый светом фонарей проспект.
Стрелец остановился под желтым кругом уличного фонаря и притянул жену к себе.
— Понимаешь, милая, выбор у меня небольшой, — задумчиво произнес он, заглядывая ей в глаза. — Я защищу наших людей. Предложу сторонам такой компромисс, который позволит вывести из-под удара экипаж. Это единственное, что я могу сделать.
— А что теперь будет с самолетом? — задала мучавший ее вопрос Альбина. — Ведь несправедливо отказываться от такого… такого… чуда⁈
— Не знаю, — соврал Стрелец. — Но думаю, ничего хорошего. Кажется мне, что наши советские конструкторы на целую эпоху опередили наших советских бюрократов. Это как две параллельные прямые, которые, находясь совсем рядом, тем не менее никогда не пересекутся.
Глава 18
ГЛАВА 18
СЕКРЕТНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ НА УЛИЦЕ ЖАКОБ
Басовы завтракали, расположившись за круглым столом знаменитого ресторана Les Ambassadeurs. Его величественный интерьер являл собой замечательный образец французского классицизма XVIII века. Это пространство дышало эпохой, когда стремление к красоте было не маркетинговым ходом, а образом жизни. Стрельцу стало безумно интересно. Он ведь бывал в «Крийоне» на рубеже двадцатых, когда после двух основательных реконструкций от былого шика остались лишь стены и люстры, воспоминания и фотографии в исторических альбомах и справочниках, а сам зал приобрел вид, соответствующий новому веку — дорого, богато, стандартно. Да и ресторан закрылся, уступив место лаунж-бару.
Сейчас, в семьдесят третьем, все выглядело куда гармоничнее и естественнее.
Разглядывая старинный особняк графов Крийон, превратившийся в начале XX века в роскошный отель, советник думал о том, как ускорилось время. Стены Hôtel de Crillon существовали уже более двухсот лет. Здесь вершилась история, а интерьеры помнили блеск ушедших эпох. И ничего принципиально в них не менялось.
Он любовался оригинальной лепниной, фресками в стиле эпохи Людовика XV, мраморными пилястрами и щедрой, слегка потускневшей от времени позолотой. Массивные канделябры отражались в гигантских арочных зеркалах, визуально удваивавших зал.
Стрелец знал, что через десять лет здесь начнется масштабная реновация, а еще через тридцать — глобальная перестройка, и от этого материального свидетельства ушедшей эпохи мало что останется. Всего за три десятилетия! Он представил абсурдное будущее, где скорость перемен настолько велика, что строители, не успев завершить объект, принимаются рушить и возводить заново, и так до бесконечности. Мир, который превращается в руины не из-за разрушительных войн, а из-за маниакального стремления… К чему? К абсолюту? Или к движению ради самого движения?