Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 34
А потом письма прекратились, оборвались и редкие звонки. Но Серафима, пользуясь служебным положением, никогда не упускала его из вида. Она издалека следила за его карьерой и личной жизнью, зная об Алексее буквально все. За эти годы он превратился в незаменимого специалиста, стал помощником министра. Но главное — у него была семья. Крепкая, образцовая советская семья. Жена — интеллигентная женщина, преподаватель одного из московских вузов. Сын Борис — студент, спортсмен и любимец девушек. Все у Алексея Владимировича шло как надо. Как и должно было быть.
А у нее — пустая двухкомнатная квартира на Фрунзенской набережной, обставленная дефицитной финской мебелью и чешским хрусталем. Дом, где ее никто никогда не ждал, кроме книг, пластинок и звенящей тишины. Из-за бесконечных командировок пришлось отказаться даже от любимой кошки Дуси — хорошо хоть сестра согласилась забрать ее к себе. Каждую деталь своего быта Сима тщательно планировала и создавала сама, ежедневно пропадая на службе до полуночи и доказывая безупречную преданность системе. Она стала идеальной советской служащей. И осталась абсолютно одинокой женщиной.
Серафима Павловна некоторое время назад даже поверила в то, что с прошлым покончено, и перестала вспоминать своего Лешу. Но стоило увидеть его среди членов правительственной делегации в резиденции Петерсберг, как она едва не сошла с ума от нахлынувших эмоций. На нее накатило с такой силой, словно всех этих лет — а ведь пролетела четверть века — никогда и не было. Словно они расстались только вчера.
Боль стала такой невыносимой, что Серафима закурила. Сигаретный дым медленно поднимался к потолку приемной, свиваясь в причудливые кольца под лучом уличного фонаря.
«Он ведь до сих пор любит меня, — вдруг с пугающей четкостью подумала Серафима Павловна. — Я видела это. Я видела, как он смотрел на меня украдкой, как сидел за стенкой, как пил со мной кофе, как поцеловал в кабинете… Как отводил глаза в присутствии посторонних…»
«Брось, Сима, — тут же пронеслось в голове. — Он взрослый, состоявшийся мужчина. У него семья и все, о чем только может мечтать советский человек. Не обманывай себя!»
«Господи, какая же я дура! — противоречивые мысли сменяли друг друга, не давая дышать. — Испортила жизнь и себе, и ему».
«Что ты могла ему испортить? У него по меньшей мере есть сын! — Серафима Павловна глубоко затянулась, глядя на тлеющий огонек. — Отвечай за себя. Уж он-то как-нибудь сам разберется».
Господи, как же бесконечно далека она была от простого человеческого счастья.
В коридоре послышались тяжелые, уверенные шаги. Серафима Павловна вздрогнула. Она хорошо знала эту походку. Кузнецов. Быстрым, отработанным до автоматизма движением она потушила сигарету в массивной хрустальной пепельнице, спрятала пачку в ящик стола и щелкнула выключателем настольной лампы. Мягкий, слегка зеленоватый из-за абажура свет мгновенно нарушил интимность полумрака, восстановив в приемной строгую деловую атмосферу. Серафима Павловна расправила плечи, лицо ее в ту же секунду подобралось и превратилось в непроницаемую маску идеального секретаря.
Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился полковник.
— Серафима Павловна, вот уж не думал, что вы все еще здесь! — удивился Кузнецов. — Время-то позднее, а отработали вы в эти дни за целую команду.
— Ах, Игорь Прокопьевич, — с легким, едва заметным кокетством ответила она. — Нам ли с вами привыкать⁈
— Как обычно, с вами не поспоришь! Но, раз уж выдалась такая оказия, поделюсь с вами последними новостями: Леонид Ильич остался крайне доволен организацией. Так что ждите благодарность со Старой площади.
«Да ну вас всех с вашими благодарностями», — подумала Царева. Но вслух, конечно, сказала совсем другое.
— Игорь Прокопьевич, вы же не хуже меня знаете: это наш общий успех. Успех всего посольства! — искренне улыбаясь, произнесла она.
— Так, может, по чашечке кофе?
— А не поздновато ли будет для кофе?
— Мне сегодня все равно не ложиться.
— Тогда с условием.
— С условием? — полковник удивленно приподнял бровь.
— Поделитесь… в рамках допустимого, конечно: что же такое на самом деле натворили ваши высокопоставленные узники?
Глава 14
ГЛАВА 14
У КАЖДОГО СВОЯ ДОРОГА
Собираться в Париж в тысяча девятьсот семьдесят третьем году — это совсем не то же самое, что закинуть пару футболок в мягкий нейлоновый рюкзак, купить электронный билет со смартфона и через несколько часов выйти в аэропорту имени Шарля де Голля. Да и сам этот аэропорт тогда еще не был построен и введен в эксплуатацию. Гости французской столицы прилетали в Орли. Буржуазная Европа той эпохи требовала от советского человека, а тем более от семьи дипломата, безупречной, почти хрестоматийной солидности. Париж не прощал небрежности. Это был город, где по одежке не просто встречали — по ней безошибочно вычисляли класс, статус и страну происхождения.
Спальня служебной квартиры политического советника Басова в Бад-Годесберге напоминала нечто подобное на филиал закрытой секции ГУМа. На широкой двуспальной кровати лежали два рыжих чемодана из плотной свиной кожи. Они закрывались крупными стационарными латунными замками с маленькими ключиками, и для надежности дополнительно стягивались широкими ремнями с такими же массивными металлическими пряжками. Никаких колесиков, никакой легковесной пластмассы, никаких молний — эти чемоданы выглядели солидно, а весили немало еще пустые, до того, как в них опускалась первая смена одежды. Их переноска требовала крепких мужских рук. А аэропорты еще не обирали пассажиров за каждый лишний грамм багажа.
Альбина стояла перед массивным трехстворчатым шкафом, задумчиво прикусив нижнюю губу. В руках она держала несколько платьев, не зная, какому отдать предпочтение.
— Костик, — не поворачивая головы, позвала она. — Как ты думаешь, для ужина в ресторане отеля это подойдет? Или оно слишком закрытое? Может, лучше сбегать к мадам Доре за мини? Она говорила, что француженки сейчас поголовно носят вещи выше колена! Но я боюсь выглядеть легкомысленно. Мы все-таки представляем Советский Союз.
Стрелец, сидевший в кресле у окна с путеводителем по Парижу, оторвал взгляд от брошюры и улыбнулся. На нем были легкие домашние брюки и просторная майка, а на коленях лежал блокнот с набросками плана поездки. Эта несложная, на первый взгляд, задача ставила его в тупик. В семьдесят третьем Париж разительно отличался от города, к которому он привык в той, своей жизни. Многие объекты еще только строились или реставрировались, а некоторых и вовсе не существовало в природе.
— Милая, тебе совершенно нечего бояться! Ты затмишь любую француженку и в мини, и в макси, — произнося эти слова, он ничуть не кривил душой.
Жена советника Басова, в чьем теле он так неожиданно оказался, была действительно красивой женщиной. «И умной!» — добавил про себя Стрелец и тихо рассмеялся.
— Тебе бы только веселиться! — Альбина была настроена серьезно. Все-таки не каждый день собираешься во Францию. Да она и вовсе ехала туда в первый раз в жизни.
А могло быть, что и в единственный, и в последний. Не зря ее подружки с самым мечтательным выражением лица повторяли: «Увидеть Париж — и умереть!» Фраза ушла в народ настолько глубоко, что мало кто связывал ее с Ильей Эренбургом. Свободы передвижения в Советском Союзе не существовало, и любое заграничное турне воспринималось как чудо, которое вряд ли повторится.
Альбина продолжала крутить наряды в руках, попеременно прикладывая к себе и глядясь в зеркало. В конце концов она рассудила, что много — не мало, и бережно уложила на дно чемодана все три. Переложив ткань папиросной бумагой, чтобы платья меньше помялись в дороге, она поспешила в кладовку за утюгом.
— Милая, что это у тебя в руках? — удивился Стрелец.
— Как что? Утюг!
— И что ты собираешься с ним делать?
— Ну ты как маленький! С собой возьмем, конечно, — уверенно ответила она, натягивая на прибор плотный брезентовый чехол.