Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 31

В красивой кожаной папке, которую ему накануне выдала Серафима Павловна, лежала заветная докладная записка — тезисы человека из XXI века по спасению советской экономики. Пытаясь сохранить систему, Стрелец предлагал Генсеку нечто похожее на путь, на который в недалеком будущем встанет Китай. Он писал о необходимости всесторонней интеграции в мировую экономическую систему и о создании экономики, ориентированной на экспорт товаров народного потребления.

Наконец показался Леонид Ильич. Галстук его был слегка ослаблен, верхняя пуговица сорочки расстегнута. Изнурительный четырехдневный марафон переговоров, бесконечные раунды с Брандтом, споры со Шмидтом и тяжелые ночные размышления оставили глубокие тени под глазами Генсека. Брежнев выглядел уставшим, но воодушевленным.

— Ну что, Костя? — полушутя обратился он к советнику. — Смотрю, ты тоже плохо спал.

— Если быть честным до конца, Леонид Ильич, — Стрелец подорвался с кресла, — совсем не спал. Справку для вас готовил, старался изложить все в краткой форме.

— Это ты молодец, — похвалил его Брежнев. — Читать длинные простыни нет никакого времени. Совсем нет.

Брежнев взял папку, но не стал открывать ее сразу. Он покачал ее на руке, словно оценивая реальный физический вес изложенных там идей. Стрелец терпеливо ждал.

— То есть ты предлагаешь завалить Европу утюгами и сковородами? — Брежнев с лету выхватил самую суть.

— Да, — признался Стрелец. — Они будут расплачиваться за наши товары валютой. Мы выровняем платежный баланс, сможем поддержать отечественное сельское хозяйство, наполним полки собственных магазинов. Народ перестанет роптать.

— И как я смогу объяснить покорителям космоса, что им придется пересесть на чайники? Боюсь, Костя, не получится… Не получится у меня убедить товарищей по Политбюро.

— Без изменения экономических приоритетов нам не справиться. Рано или поздно все схлопнется как карточный домик, — осмелел Стрелец, — и в один миг погребет под собой и страну, и партию.

— Смелый ты человек, Басов. Не боишься мне такие вещи говорить?

— Боюсь, — честно признался Стрелец. — Но кому, если не вам? Кто еще сможет реально оценить ситуацию, в которой мы оказались? Да и потом, не от хорошей жизни вы приняли решение… приподнять железный занавес.

— Эх, Костя, хотел бы я вернуть молодость и присущий ей оптимизм, — в сердцах воскликнул Генсек. — Да, не судьба. Не придумали еще таких таблеток…

Леонид Ильич отлично понимал опасения своего молодого коллеги. О реальном положении дел он знал гораздо больше чем советник, и от этого на душе становилось только хуже. Главным препятствием на пути к обновлению и выживанию была даже не отсталая экономика — главным препятствием было сопротивление внутри системы. Человеческий фактор, черт бы его побрал!

В минуты особой, предельной откровенности перед самим собой он зарекался дождаться момента, когда невозможно будет повернуть вспять «Программу мира», и уйти на покой. Но, зная приоритеты товарищей по партии, опасался, что не сможет этого сделать. Вернее, Политбюро не позволит. Брежнев стал заложником тех самых личных качеств, которые и привели его на вершину политического Олимпа. Умение находить компромисс, желание решать вопросы путем переговоров и хитроумных комбинаций, стремление любой ценой избегать кровожадных разборок воспринимались узкой группой соратников, как гарантия их собственной неприкосновенности.

— Не отпустят они меня! Не отпустят! — Генсек произнес это вслух.

— Простите, Леонид Ильич?

— Не бери до головы, Костя! Это я так, сам с собой по-стариковски разговариваю. — Ладно, пора собираться. А то снова скажут, что Брежнев нарушил протокол. Это же ты придумал: «Это не Брежнев не справился с машиной. Это машина не справилась с Брежневым!»

— Я, — негромко ответил Стрелец.

— Ничего более смешного я в своей жизни не слышал! Знаешь, никому не говорил, но тебе признаюсь, там на дороге был такой момент, когда я подумал, что угроблю и себя, и канцлера. Вот это был бы «исторический визит»… Молчи, не стоит слов. Но мне почему-то кажется, что даже и при таком развитии событий ты нашел бы способ выкрутиться. Или я не прав?

Стрелец смотрел на Генсека. На его осанку, на мимические морщины вокруг глаз и рта, которые свидетельствовали о том, что человек напротив него ценил шутку и умел посмеяться, — и думал о том, что его поколение, то его поколение из XXI века, ничегошеньки не знало об этом руководителе страны.

— Ладно, справку твою я забираю, — произнес Брежнев.

Он резко встал, застегивая верхнюю пуговицу пиджака и поправляя узел галстука. Перед выходом на публику Леонид Ильич преображался на глазах. Куда только делись усталость, сомнения, недосып! Стрелец видел перед собой уверенного человека, который по праву рулит половиной планеты.

— Системную реформу я тебе не обещаю, не уверен, что товарищи согласятся, — как обычно, в нос выговорил Генсек. — Но то, что ради этого газопровода тебе придется пахать с утра до ночи, в этом можешь не сомневаться!

— Понял, Леонид Ильич. Готов.

— Связь у тебя будет прямая. И Шмидта этого держи под прицелом внимания. Он нам еще много раз пригодится, — исторически верно угадал Брежнев. — А теперь можешь обратиться ко мне с личной просьбой.

От такого поворота Стрелец оторопел. Он не знал, что в те времена было принято отвечать на подобные предложения. Хотел было попросить за деда, но не понял, как объяснить свои фантастические опасения по поводу судьбы Алексея Владимировича. Поэтому выпалил первое, что пришло в голову.

— Леонид Ильич, позвольте мне показать жене Париж?

— Париж, говоришь? Жене? Андропов мне докладывал, что жена у тебя мало того, что красавица, так и умница к тому же… Считай, что ты уже там!

Канцлер лично провожал Генерального секретаря. Он был доволен итогами переговоров. Да, пришлось пойти на уступки, но на то это и дипломатия. Основные ориентиры были зафиксированы. Начиная историю сближения с Советским Союзом, Вилли Брандт даже не рассчитывал на подобные перспективы. Но результат превзошел самые смелые ожидания. Советский Союз поможет Германии вернуть субъектность на международной арене и, как это ни парадоксально звучит, восстановить целостность страны. Теперь Брандт был в этом уверен.

Правительственный кортеж мчался по автобану в сторону аэропорта на высокой скорости. Канцлер знал, что Леонид Ильич, несмотря на конфуз на серпантине, оценит это. Немецкие дороги были предметом особой национальной гордости. Лидеры ехали почти молча. Для того чтобы выразить удовлетворенность от встречи, им не нужны были слова. Эти двое научились понимать друг друга с полувзгляда.

Вот и цель. Кортеж буквально влетел на территорию правительственного сектора аэропорта Кельн/Бонн.

На огромном, залитом майским солнцем бетонном поле замер бело-синий Ил-62 с гордой надписью «Аэрофлот» на фюзеляже и государственным флагом СССР на киле. Вокруг бурлило людское море. Двери лимузина одновременно распахнулись, и герои дня вышли из авто. Аплодисменты смешались со щелчками фотокамер и голосами ведущих теленовостей, вещавших в прямом эфире.

Настало время прощаться. Лидеры двух стран медленно пошли вдоль строя министров и дипломатов, искренне благодаря последних за отличную работу. Брандт проводил Брежнева до самого трапа. И здесь Леонид Ильич не удержался от своего фирменного жеста, который поверг в легкий шок консервативную немецкую публику, но зато доставил море удовольствия журналистам. Он шагнул к Вилли Брандту, крепко обнял его и трижды, по-русски, расцеловал ошеломленного, но улыбающегося канцлера. Затем то же самое он проделал со Шмидтом, который от неожиданности потерял свой неприступный вид.

— Воевать, дорогие товарищи, — в нос произнес Генсек, — каждый дурак может. А иди попробуй договорись! Правда, Вилли⁈ Ведь не поспоришь, Гельмут⁈

Тем временем Стрелец пристально следил за тем, как его дед, Алексей Владимирович Стрелец, готовится подняться на борт, чтобы покинуть Германию в составе правительственной делегации.