Дипломат. Игры компромиссов 3 (СИ), стр. 30

— Ну что вы, — произнес советник, — случайно получилось.

— Не скромничайте, Константин Иванович, за счет подобных нюансов порой решаются неразрешимые проблемы, — поощрительно заметил дед.

Стрелец смотрел на собеседника и думал о том, каково это — сидеть вот так в Германии образца семьдесят третьего года, когда ты, настоящий, еще не родился, и пить кофе с собственным дедом, который сейчас находится на пике своего интеллектуального могущества. От этого кружилась голова. Серафима Павловна поставила перед ним дымящуюся чашку и вышла в приемную к затрезвонившему телефону, оставив мужчин наедине.

— Ну рассказывайте, советник, какие такие слова вы нашли для Генсека, что смогли убедить его в том, с чем Косыгин уже несколько лет не может справиться?

— Мне кажется, дело не в том, что его надо было убеждать, — осторожно начал Стрелец. — Ему нужны были аргументы, чтобы в коротком разговоре со Шмидтом принципиально решить два вопроса: процентные ставки и объемы кредитования.

— Не знаю, не знаю, говорят, вам удалось совершить… Переворот в его сознании.

— Мне кажется, мы его недооцениваем… — советник сделал глоток кофе. Это было то, что надо! — По большому счету, я просто сказал правду, Алексей Владимирович. То, что наша промышленность ресурсоемкая. Что мы топим небо. И что немецкие кредиты — это наш шанс… Как мне показалось, Леонид Ильич и сам это прекрасно знает, иначе бы он сюда еще долго собирался.

Дед вдруг перестал улыбаться. Он медленно положил сигарету в пепельницу и подался вперед. Лицо его в одно мгновение стало жестким.

— Шанс, говорите? — тихо, почти шепотом выговорил дед. — Значит, вы тоже это видите. Хвалю. Сима мне упоминала, что вы не обычный мидовский карьерист. Все действительно очень серьезно.

— Теперь-то можно будет выдохнуть, — ответил Стрелец. — После того, как газопровод будет построен, вся Европа присядет на наш газ. В страну пойдут миллиарды. А это технологии, модернизация… Глядишь, и легкая промышленность получит импульс для развития, а торговля станет инструментом пополнения казны.

— Боюсь, что все не так оптимистично. Одной модернизацией ситуацию не спасти. Страна нуждается в реформах. Без них наше сельское хозяйство не справится с нагрузкой, а вся валюта снова отправится на закупки зерна. Замкнутый круг получается. Нам как воздух нужна новая экономическая политика, пока еще не поздно, но на это у Политбюро нет ни политической воли, ни кругозора.

Советник замер, он знал, что на исходе своего существования СССР будет критически зависеть от импорта продовольствия, но не думал, что масштаб катастрофы был настолько глубок уже в семьдесят третьем году.

— Газ, нефть… Цены будут только расти, — заметил советник.

— А вместе с ценами на энергоносители будут расти цены на все остальное. Нефть — это наше проклятие, а не избавление. Ее бездонные запасы способствуют росту квасного оптимизма: дескать, никуда они все без нас не денутся. А если денутся? Наука ведь тоже не стоит на месте… Система держится исключительно на былых заслугах, на личном авторитете Леонида Ильича и на страхе остальных перед переменами.

Стрелец внимательно слушал деда, и вся его самоуверенность и находчивость будто испарялись. Он вновь почувствовал себя ребенком, которому почему-то разрешили остаться в комнате со взрослыми. Он смотрел на деда, и ему хотелось верить, что Алексей Владимирович непременно что-нибудь придумает — что-то такое, что спасет этот огромный трещавший по швам, неповоротливый корабль от любой бури. Это было странное ощущение, никак не связанное с реальностью, но их фактическая пара «дед-внук» кардинальным образом меняла восприятие.

— Значит… все зря? Напрасно? — как школьник поинтересовался внук. — Моя записка, эти договоренности со Шмидтом… Новая восточная политика Брандта… Аппарат все равно все похоронит?

Алексей Владимирович внимательно посмотрел на него, и в его глазах — возможно, Стрельцу это только показалось — проскользнуло что-то похожее на узнавание.

— Не зря! — мягко сказал дед. — Это передышка… Лет на пятнадцать-двадцать… И это — мир в Европе! И вот еще что, — он внезапно перешел на «ты», — воспользуйся своей идеей с особым статусом проекта. Если Брежнев заберет этот проект под личный контроль, мы эту трубу точно построим в срок. Не отходи от него и от этой цели. А там, даст Бог, придут новые люди — возможно, более проницательные, более образованные и смелые…

«Лет на пятнадцать-двадцать»… — мысленно повторил Стрелец. Начало девяностых. Крах. Распад. Катастрофа. Но сказать об этом деду он не мог. Да дед и сам не доживет до августа девяносто первого пары месяцев. «Как же его предупредить о катастрофе?» — вернулся к навязчивой мысли советник.

— Алексей Владимирович… — голос Стрельца задрожал. — Мне нужно сказать вам кое-что очень важное. Личное.

Дед удивленно приподнял бровь.

— Личное? Мы ведь едва знакомы, товарищ Басов. Что за секреты?

— Пожалуйста, выслушайте меня серьезно, — советник перешел на шепот, косясь на дверь. — В будущем… я имею в виду, через много лет. Никогда, слышите, никогда не летайте в командировки на вертолетах в конце весны. Особенно в девяносто первом году. Пожалуйста. Выбирайте поезд, машину… Но не садитесь в вертолет.

Алексей Владимирович замер. Он несколько секунд пристально всматривался в лицо собеседника, словно пытался понять, не сошел ли дипломат с ума от боннских перегрузок. Затем на его лицо вернулась привычная скептическая усмешка. Он лениво отмахнулся, стряхивая пепел с сигары.

— Куда тебя потянуло, парень⁈ — беззлобно проворчал дед. — Давай так: ты мне этого не говорил, а я тебя не слышал. Какой девяносто первый год? Какие командировки? Мне тогда уже за семьдесят будет, мемуары буду писать о том, как ты манипулировал ментоловыми сигаретами и спасал Леонида Ильича. И вообще, вертолеты — самый безопасный транспорт, мне министр гражданской авиации сам говорил. Ты брось эти глупости, советник!

Стрелец неподвижно сидел на стуле, который вмиг показался ему самым неудобным на свете. Он отдавал себе отчет в том, что со всеми этими предупреждениями выглядит до крайности дико и нелепо. Но промолчать, не попытаться он не мог. К сожалению, дед отмахнулся от него как от назойливой мухи. Чтобы унять внутреннюю дрожь и вернуть себе самообладание, Стрелец по старой, выработанной еще в детстве привычке потянулся к голове и крепко схватился пальцами за мочку левого уха, слегка растирая ее. Этот жест помогал ему сосредоточиться, когда дела шли не по плану.

Алексей Владимирович Стрелец, собиравшийся сделать очередной глоток кофе, вдруг замер, совсем немного не донеся чашку до рта.

Дед смотрел на руку советника, ухватившую ухо, таким взглядом, словно застал перед собой призрака. Весь его ироничный, расслабленный вид мгновенно испарился. Глаза сузились.

— Постой-ка… — тихо, с каким-то странным напряжением в голосе произнес Алексей Владимирович. — Ну-ка, ну-ка. Повтори!

Стрелец, не понимая в чем дело, медленно опустил руку.

— Что повторить, Алексей Владимирович?

— За ухо зачем хватаешься? — дед поставил чашку на стол так резко, что фарфор жалобно звякнул. — Откуда эта привычка? Кто тебя научил?

— Б-бабушка, — растерялся советник, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Когда я обжег пальцы, она сказала, что…

— Что если схватиться за мочку уха — ожог пройдет, — рассмеялся Алексей Владимирович. — Надо же, какое совпадение. Моя жена мне твердит то же самое.

Дед медленно потянулся к собственному лицу, поднял левую руку и… точно таким же движением пальцев обхватил мочку своего уха. Стрелец смотрел на деда, как в зеркало.

— И все-таки, Алексей Владимирович, избегайте вертолетов!

— Ладно вам, Константин Иванович, — усмехнулся дед. — Кончайте пророчествовать. Кому быть повешенным — тот не утонет!

Стрелец ожидал Генсека в гостиной его личных апартаментов в резиденции Петерсберг. Исторический визит подходил к концу. Основные вопросы были оговорены, документы подписаны. Острые углы сглажены, а провокации не достигли своих целей. Советско-немецкие отношения были определены на ближайшие десятилетия. Впереди — Вашингтон. И не менее ответственные решения.