Убить Хрущева! Книга 1 (СИ), стр. 16

Проснулся Артем от громкого и протяжного заводского гудка, который звал на рабочую смену даже в воскресенье. Что поделать, ведь металлургическое производство — непрерывного цикла. Доменную или мартеновскую печь, или прокатный стан не выключишь в пятницу вечером — и до понедельника… Он потянулся спросонья и протер глаза. В сознании таяли картины сновидения — сияющая ночная Москва рассыпалась, расплывалась, словно мираж…

Окончательно проснувшись, Артем огляделся: жесткая кровать, стол, табурет, платяной шкаф. Какой-то сломанный комод, или что это такое — «наш человек в эпохе Хрущева» не слишком разбирался в мебельных тонкостях. Обстановка спартанская.

Помотав головой, Артем встал с кровати, потянулся и сделал несколько гимнастических движений. Во флигеле было ощутимо прохладно. «Надо будет сегодня все же печку протопить», — подумал он.

Механические наручные часы, которые Артем привычно снял перед сном, показывали без четверти семь. Он выглянул в окно: Генка на пороге как раз прощался с Евдокией Михайловной, видимо, собирался ехать к себе — в семейное общежитие.

Артему спешить было некуда — впереди целое воскресенье, и он решил немного помочь по хозяйству. Надел серые штаны из прочной «чертовой кожи», прихватил полотенце и как был, в майке, вышел во двор. Ополоснул лицо под рукомойником.

Джек возле своей будки полаял для приличия на нового постояльца и лег греться на солнышко, положив голову с умными карими глазами на лапы. Видно, он уже привык, что во флигеле время от времени появляются незнакомые люди, и воспринимал этот факт со своим собачьим, фатализмом. Лишь бы кормили вовремя и досыта, а плохих людей мы во двор не пропустим…

Артем вместо утренней зарядки принялся колоть напиленные и наваленные горкой дрова. От звонких ударов топора чурбачки разлетались пополам, Артем колол их на аккуратные четвертинки. Работа утром, на свежем воздухе — что может быть лучше! Мышцы звенели от переливающейся в них силы, чурбаки разлетались, казалось, от одного прикосновения топора. Если деревяшка оказывалась, все-таки, неподатливой, Артем вгонял в нее топор, рывком переворачивал и бил тыльной частью о колоду. Тогда уж массивный чурбак разлетался на половинки, как миленький! Приятно и терпко пахло свежим деревом.

За этим занятием его и застал крепкий моложавый мужчина с прокуренными усами и «беломориной» в зубах. Из-под широкого козырька кепки весело и насмешливо смотрели ясные голубые глаза.

— А это что за тимуровец дрова нам колет? — поинтересовался он у вышедшей на порог Евдокии Михайловны.

— Здравствуйте, я ваш постоялец, приехал на завод в командировку.

Артем представился, ловко воткнул топор в колоду и протянул ладонь для рукопожатия.

— Семен Александрович, машинист паровоза, но люди с уважением кличут меня «механиком». Остались в смену сверхурочно — чтоб коммунизм скорее наступил!

Артем отметил, что говорил старый рабочий вполне искренне. В принципе, для него, прошедшего Великую Отечественную войну, во многом если не коммунизм, то социализм уж точно уже наступил.

Собственно, ведь и карточки уже отменили, и цены постепенно снижали, и жить стало лучше при довольно разумном правлении Георгия Маленкова. Еще очень свежи были воспоминания о временах Великой Отечественной войны, но люди в 1955 году, сравнивая с теперешним положением дел, понимали, что сейчас они живут гораздо лучше. Отменили продовольственные карточки, в свободной продаже появился белый хлеб, теперь даже автомобили можно было купить! Повсюду в стране восстанавливались и строились заводы и фабрики, требовались рабочие руки. То есть, для обычных людей имелся четкий и понятный стимул для доброго — созидательного труда. Очень многие верили Коммунистической партии, верили, что коммунизм вот-вот наступит, и надо только чуть-чуть подождать и чуть-чуть поднажать.

«Работать, работать и тогда — коммунизм! Вдоволь белого хлеба…», — как было написано в романе Ильи Эренбурга «Оттепель», которая как раз и вышла в 1954 году.

— Генка к своей убежал уже? Ты, мать, нам завтрак с постояльцем собери, а уж потом я посплю вволю до обеда!..

Позавтракали вареной в мундире картошкой с салом, выпили чай с вареньем. За столом Семен Александрович расспрашивал все больше о работе. Артем отвечал, вспоминая те дни, когда сам трудился на заводе токарем до университета. Потом и сам хозяин дома стал рассказывать о непростой работе на железной дороге. Кстати, как обмолвился Семен Александрович, «механиками» раньше называли всех машинистов паровозов, а вот сейчас — только заслуженных мастеров.

— Спасибо за угощение, пойду — пройдусь по городу, — поблагодарил Артем.

Оделся он нарядно, но неброско: такой же широкий пиджак и брюки, на голову — кепку с широким козырьком. Под пиджак пододел тонкий вязаный жилет. Кстати, как заметил с удивлением Артем, в 1955 году и климат был суровее, по крайней мере, в середине апреля было довольно холодно, хоть солнце и пригревало понемногу. Что ж, следовало учитывать и такую особенность внезапного и удивительного «провала во времени».

Артем дошел до одной из центральных улиц и решил проехать на автобусе. На остановке он глазел по сторонам, рассматривал людей, подмечал какие-то бытовые сценки. Вот мимо проехал хлебный фургон, отдавая непередаваемым ароматом свежей выпечки. Артем прикрыл глаза, вдыхая этот удивительный запах: казалось, он снова попал в детство, где можно купить свежайший батон и идти домой, обкусывая хрустящую ароматную горбушку. В итоге домой добирались полбатона, за что можно было получить легкий и необидный подзатыльник от родителей. Люди на остановке здоровались друг с другом, обсуждали последние новости. По большей части они касались как раз завода. В небольшом городке практически все друг друга знали, вот и судачили по-соседски. Да и работали соседи по улице или по дому чаще тоже — в соседних цехах.

Подъехал бело-синий автобус — на раме все того же грузовика ГАЗ-51 установлен пассажирский салон с широким, «панорамным» лобовым стеклом. Назывался он ПАЗ-651 и выпускался с 1952 года на Павловском автозаводе. С правой стороны от водителя открылась широкая квадратная дверь. Дождавшись пока пассажиры выйдут, Артем втиснуться в салон и даже умудрился занять место с краю.

Скрежетнув передачей, автобус мягко тронулся с места. Артем уставился на проплывающие мимо двухэтажные и трехэтажные дома с уютными маленькими балконами и покатыми островерхими крышами. Такие аккуратные домики строили после Великой Отечественной войны пленные немцы…

— Молодой человек, как вам не стыдно, уступите место старушке! — вывел Артема из раздумий укоризненный голос.

— Да-да, прошу прощения… — «наш человек в эпохе Хрущева» поднялся со своего места.

Ему все еще было непривычно это обхождение, но здесь и сейчас оно было уместно и очень искренно. Может, чуточку наивно, но разве вправе Артем судить этих людей за их образ мыслей и их образ жизни⁈ В конце концов, это они выиграли Великую Отечественную войну — сломали хребет Гитлеру и строят своими натруженными рабочими руками тот самый социализм, о котором мечтали. Не «с человеческим лицом», а просто — новую светлую жизнь. Артем вздохнул своим мыслям, уступая место старушке.

Проехав несколько остановок, автобус притормозил у остановки на центральной площади города.

Как и положено, на ней возвышалась чугунная статуя В. И. Ленина с вытянутой вперед рукой. Артему вспомнилась шутка, которую часто повторяли взрослые в период Перестройки позднего СССР: «Владимир Ильич не то рукой в светлое будущее указывает — не то милостыню просит…»

На другом конце площади возвышалось серое трехэтажное здание с колоннами за частоколом «номенклатурных» голубых елей. Должно быть, мэрия города… Хотя какая, к черту, «мэрия» — горисполком. «Привыкай называть вещи теми именами, которые приняты здесь и сейчас! Милиция, а не полиция, тот же горисполком или облисполком, секретарь облсовета, а не „губернатор“, а то так и спалиться недолго. Действительно, за шпиона примут», — одернул себя Артем.