Делец (СИ), стр. 23

Затем наступил черед консоме́. Вторая пара служанок внесла супницу. Запах свежей зелени и наваристого бульона заполнил комнату. Движения были отточены: одна снимала крышку, вторая разливала жидкость по тарелкам. Степан стоял за плечом Анны Францевны, контролируя каждый миллиметр наклона черпака.

Третьим блюдом шла паровая стерлядь. Рыбу подали на огромном серебряном блюде, украшенном раковыми шейками. Я заметил, как одна из служанок чуть дрогнула рукой, и Степан тут же наградил ее таким взглядом, что бедняжка едва не превратилась в ледяную статую.

Четвертым подали жаркое из телятины, а следом дичь под темным соусом.

Вокруг моей тарелки словно по волшебству росла настоящая баррикада из столового серебра. Ножи, вилки, лопатки для рыбы, специальные приспособления для дичи.

«Пять… нет, шесть блюд, — прикинул я про себя. — Настоящий большой обед».

Наконец, когда последняя пара служанок вышла, оставив нас перед заставленным яствами столом, Степан поклонился и сам бесшумно закрыл двери.

Я скользнул взглядом по арсеналу столовых приборов и усмехнулся. Плавали, знаем. Память услужливо подкинула картинки из дорогих ресторанов и банкетов. Так, вот эта, с тремя широкими зубцами, — рыбная. Короткий нож с тупым концом — для масла. Круглая глубокая ложка — для бульона. Десертные приборы сиротливо притаились сбоку.

Анна Францевна даже не притронулась к еде. Она смотрела на меня поверх граней хрустального бокала. Внимательно. Цепко. Ждала.

В голове мгновенно щелкнуло. Проверка на вшивость. Попытаюсь сейчас сыграть по ее правилам, начну суетливо перебирать эти серебряные железки, пыжась изобразить того, кем не являюсь, и все. Возьму вилку не под тем углом, положу ложку не на ту сторону тарелки. Буду выглядеть как цирковая макака во фраке. Именно этого она и добивается — хочет заставить меня потеть, суетиться и чувствовать себя ничтожеством на ее территории. Указать уличной шавке ее место.

Хрена с два.

Безошибочно выцепив в этом частоколе самую обычную, стандартную вилку с четырьмя зубцами, я взял ее в правую руку. Прозрачный бульон был проигнорирован. Я подцепил вилкой кусок мяса, отломил свободной рукой ломоть теплого хлеба и принялся методично, с аппетитом жевать.

Тишину столовой нарушал лишь легкий стук моей вилки о фарфор. Я ел, тайная советница смотрела.

— Арсений. — Ее голос прозвучал сухо, с едва уловимой, тщательно выверенной издевкой. — Вы находите сервировку этого стола… избыточной? Или воспитанникам не рассказывают о правилах этикета?

Я спокойно прожевал мясо. Отложил вилку на край тарелки. Посмотрел ей прямо в глаза, стирая с лица любую почтительность.

— Рассказывали вроде бы, Анна Францевна, — пожал я плечами, хотя понятия не имел и очень сильно в этом сомневался. Даже представил Васяна на своем месте, и на лицо вылезла улыбка. — Вон та, с тремя зубцами, — для рыбы. А вон тот ножик — для масла.

— Тогда почему вы бравируете своим невежеством? — Она изящно приподняла бровь.

— А зачем железо зря пачкать? — Я пожал плечами с нарочитой уличной простотой. — В одном желудке всё равно смешается в единую кашу. А служанкам потом всю эту гору серебра тереть, время тратить. Одной вилкой оно сподручнее. И я сыт, и прислуге работы меньше.

Анна Францевна замерла. В ее глазах мелькнуло искреннее удивление. А затем уголки ее губ едва заметно дрогнули, и она коротко, беззвучно усмехнулась.

Я не стушевался, не стал играть в чужую игру, а просто перевернул доску.

— Интересно… — протянула Анна Францевна, и в ее тоне впервые прорезалась настоящая, живая заинтересованность. — Что ж. Это то, что нам сегодня действительно понадобится.

Она изящным жестом отодвинула от себя тарелку с нетронутой дичью. Словно из-под земли вырос Степан, наполнил ее хрустальный бокал темным вином и снова растворился в тенях коридора. Двери плотно закрылись. Мы остались одни.

Хозяйка особняка сделала маленький глоток, не сводя с меня глаз.

— Арсений, давайте отбросим сантименты. Вы умны, хватки и не по годам циничны. Это полезные качества. Но не стройте иллюзий. Вы — никто. Приютский сирота без роду и племени.

Она отхлебнула, следя за моей реакцией, и поставила бокал на стол. Звук получился сухим и резким, как выстрел.

— Вытащить вас из приюта и сделать своим законным наследником я не могу, даже если бы внезапно воспылала к вам материнской любовью. Законы империи написаны так, чтобы защищать чистоту крови таких, как я, от таких, как вы. Чтобы передать вам фамилию моего покойного мужа и потомственное дворянство, требуется пройти круги ада в Департаменте герольдии и получить личный именной указ императора. Сенат скорее удавится, чем пустит в свои ряды кого-то не из их круга.

Кастовая система в действии.

— Поэтому мы поступим иначе, — продолжила она, чеканя каждое слово. — Я оформлю бумаги через опекунский совет. Вы станете моим личным воспитанником.

Слово повисло в воздухе, звеня золотыми цепями.

— Воспитанник, — медленно повторил я, пробуя статус на вкус.

— Именно. — Анна Францевна сцепила тонкие пальцы в замок. — Заниматься вы будете здесь, в моем особняке, под моим личным и неусыпным контролем, дабы не безобразничали. Я найму вам лучших учителей. Будете сидеть над книгами, пока не выбьете из себя уличную грязь. А к осени, когда будете готовы, сдадите экзамены и отправитесь в закрытую гимназию на полный пансион.

Она сделала паузу, чтобы я проникся масштабом ее благодеяния.

— Будете жить там под круглосуточным надзором. Учить латынь, греческий и математику. И навсегда — слышите, Арсений? — навсегда забудете дорогу на улицу.

Закрытая гимназия? Полный пансион⁈

Мой мозг мгновенно нарисовал перспективу: казарменный режим, увольнительные раз в месяц, надзиратели, зубрежка мертвых языков от рассвета до заката. Это были натуральные вилы. Огромный, жирный крест в ближайшее время на том, что я делаю, и мне придется начинать все сначала.

Сидеть взаперти я не собирался ни при каких раскладах.

Первой мыслью было послать ее к дьяволу вместе с ее хрусталем и опекунством. Но голова вовремя заработала.

«Стоп. Не газуй», — холодно одернул я сам себя.

Спорить сейчас, качать права или доказывать свою независимость — абсолютная глупость. До осени и этой проклятой гимназии еще дожить надо. За полгода в Петербурге может случиться что угодно: холера, или я сам так раскручусь, что смогу купить директора этой гимназии со всеми его инспекторами.

Слегка ссутулившись, сглотнул, словно от избытка чувств.

— Анна Францевна… — Голос дрогнул. — Я… я даже не знаю, как вас благодарить. Закрытая гимназия? Латынь? Да я землю грызть буду, чтобы ваши надежды оправдать. Вытащить меня из той помойки… Век за вас Бога молить буду.

Я посмотрел на нее снизу вверх широко распахнутыми, кристально честными глазами.

Хозяйка особняка чуть заметно выдохнула. Ее плечи, до этого напряженные, расслабились. Она поверила. Ее эго получило свою порцию елея: волчонок признал в ней хозяйку и покорно подставился под ошейник.

— Я рада, Арсений, что вы осознаете масштаб предоставленной возможности. — В ее голосе вместо льда зазвучали почти материнские, покровительственные нотки. Полное удовлетворение покорностью своей новой игрушки. Конфликт был отложен в долгий ящик.

Анна Францевна легким движением потянулась к миниатюрному серебряному колокольчику. Короткий, мелодичный хрустальный звон разорвал тишину малой столовой.

Степан материализовался на пороге с такой пугающей скоростью, словно всё это время стоял под дверью, задержав дыхание и боясь пошевелиться.

— Степан, синюю папку из моего кабинета. Живо.

Лакей коротко поклонился и исчез. Тайная советница перевела на меня взгляд, в котором теперь плясали холодные, расчетливые искры. Власть опьяняет, а власть ломать чужие судьбы чужими руками опьяняет вдвойне.

Степан вернулся через две минуты, благоговейно положил перед хозяйкой кожаную папку и так же бесшумно испарился.