Делец (СИ), стр. 10

Я перевел дыхание, не давая ей опомниться, и сразу перешел к следующему пункту:

— А старшие останутся в городе, в мастерских при приюте. Швейный цех у нас уже гудит, как растревоженный улей. Нашли заведующую, которая взялась за дело. Варвара обшивает всю ораву из старых запасов сукна, а скоро начнет кроить и на продажу, девочки помогают. Восстановили швейные машинки «Зингер», на них и шьют. Гальваника, слесарка… Мы будем делать деньги своими руками.

Я бросил короткий, приказной взгляд на директора:

— Владимир Феофилактович, подтвердите.

Учитель вздрогнул, словно его ударило током. Он торопливо водрузил на нос пенсне и, нервно промокая вспотевший лоб, зачастил:

— Т-так точно-с, Анна Францевна… План разобран по пунктам. Наш стряпчий, Марк Давидович, изволили весьма хвалить эту задумку… Содержание на даче будет стоить копейки, а мастерские должны дать первую прибыль-с…

Анна Францевна задумчиво коснулась губ кончиком пальца.

Но я видел по глазам: ей не хватало главного. Личного мотива.

Пора было забрасывать главный крючок.

Голос упал до интимного, вибрирующего полушепота. Дьявол-искуситель во плоти.

— А теперь подумайте, матушка, зачем все это нужно лично вам.

Она замерла. Я видел, как часто забилась жилка на ее бледной шее.

— Пройдет пять, от силы семь лет, — вбивал я слова прямо в ее подсознание. — Эти дети вырастут. И мы не вышвырнем их на улицу с тремя рублями казенных подъемных, как делают в других казенных богадельнях. Мы будем их вести дальше. Самых толковых за свой счет протолкнем в гимназии и институты. Крепких устроим в полицию. Хватких ссудим деньгами на открытие своей лавки. Через ваши оставшиеся связи посадим писарями в министерские канцелярии. Вы станете их покровительницей.

Я выдержал театральную паузу, позволяя картине развернуться перед ее внутренним взором.

— И все они будут помнить, кто дал им этот билет в жизнь. Кто вытащил их из грязи, кто помог выйти в люди. Вы получите свой собственный «закрытый клуб», Анна Францевна. Свою личную, преданную до гроба армию. Кому по службе помогли, кого в торговле поддержали — они все будут у вас в неоплатном долгу. У вас будут свои глаза, чуткие уши и верные руки в любом ведомстве этой империи. Вы станете могущественнее столичного губернатора.

Я заметил, как в ее мутных глазах вспыхнуло озарение, но следом мелькнуло сомнение. Аристократка-сноб, привыкшая к изящной, чистой благотворительности под звуки оркестра, все еще боролась внутри нее с этим прагматичным, почти купеческим, жестким планом.

— Думаете, так не принято в высшем свете? — Я без труда прочитал ее мысли и усмехнулся. — Черная работа, недостойная тайной советницы? Так мы сами зададим эту моду! Кому нужны эти ярмарки тщеславия? Казна считать умеет.

Я подался еще ближе, переходя на благоговейный, почти фанатичный шепот:

— Когда государство увидит, что вы взяли разоренный приют и превратили его в прибыльный, кующий верных, полезных империи людей, не прося при этом ни копейки… О, поверьте, это оценят на самом верху.

Я многозначительно поднял глаза к лепному потолку, истово, размашисто перекрестился и тихо, с искренним, неподдельным трепетом добавил:

— Боже, Царя храни… Представьте, Анна Францевна, если до Него дойдут слухи о вашей просвещенной экономии и государственном подходе. Те, кто сегодня брезгливо отворачивался, завтра будут выстраиваться в очередь, умоляя вас только взглянуть в их сторону.

Тишина в столовой стала оглушительной, густой, как патока. Лишь мерно, словно отсчитывая удары пульса, тикали тяжелые напольные часы в углу.

Анна Францевна сидела не шевелясь. Ее зрачки расширились так, что затопили радужку. Растоптанная, выброшенная на обочину светская дама только что осознала истинный масштаб игры. Ей предлагали не грязным сиротским домом управлять.

Ей давали власть и триумфальное возвращение на самый Олимп империи.

Я дал ей ровно десять секунд, чтобы насладиться вкусом грядущего величия. Ровно столько, чтобы амбиции пустили крепкие корни. А затем мягко выдернул из сладких грез обратно на грешную землю.

— Но это дело не одного года, Анна Францевна, — произнес я, откидываясь на спинку стула. — Нужно в первую очередь восстановить ваше доброе имя и получить такое влияние, чтобы ни одна столичная крыса больше не посмела вставлять вам палки в колеса.

Попечительница болезненно поморщилась, возвращаясь в реальность.

— Доброе имя? Влияние? — горько, надтреснуто усмехнулась она. — Арсений, мое имя вываляли в грязи. Из-за Мирона я стала посмешищем. У меня не осталось ни связей, ни веса в обществе. Нам не дадут и шагу ступить с таким прожектом.

— Вот именно. Поэтому просить милости мы не будем. — Я подался вперед и хищно, по-волчьи оскалился. — Чтобы вас снова начали уважать, матушка, нужно, чтобы вас начали бояться. Раз уж нас вываляли в грязи, значит, пришла пора пачкать чужие белоснежные фраки. Мы ударим первыми. И не трусливым шепотом в гостиных, а наотмашь. С газетных полос.

И, не дав ей возмутиться или испугаться, я резко, как следователь на допросе, обернулся к потеющему директору:

— Владимир Феофилактович! Отвечайте как на духу. Сколько писем вы разослали возможным попечителям и тем, кто сможет помочь? Когда столкнулись с голодом. К кому вы ходили оббивать пороги, но вас не пускали?

Учитель сглотнул вязкую слюну. Его кадык нервно дернулся над тугим воротничком.

— О-около семидесяти, Арсений… Мы послали прожект, а уж к кому я только не ходил в начале, — горестно закончил он.

— И каков был ответ? — Я пригвоздил его взглядом. — Сколько империалов пожертвовал наш милосердный высший свет голодающим детям? Сколько ответов мы получили?

— Ни копейки-с, — упавшим голосом пролепетал старик, пряча глаза. — Глухое молчание.

Я торжествующе развел руками и снова посмотрел на Анну Францевну.

— Вот видите. У нас на руках железобетонные факты.

Тут интеллигентское нутро Феофилактовича, до этого сидевшего тихо как мышь, не выдержало. Старик в ужасе подался вперед, едва не смахнув локтем чайную чашку.

— Арсений! Да что ты такое несешь, Господи помилуй⁈ — Он всплеснул руками, по лысине пошли красные пятна. — Газеты⁈ Выносить этот сор на публику⁈ Да ведь это публичный скандал, пасквиль! Это же подсудное дело, голубчик! За клевету на высший свет нас прямиком в Сибирь отправят! Анна Францевна, умоляю, не слушайте его, это безумие!

Попечительница поджала губы. Паника директора упала на благодатную почву ее собственных страхов. Она знала волчьи законы своей среды.

— Он прав, бесенок, — холодно произнесла она. — Свет сомкнет ряды. Нам не простят такой дерзости. Нас сотрут в порошок за клевету.

Я не дрогнул. Спокойно, словно мы обсуждали театральную премьеру, склонил голову набок.

— Какая клевета, матушка? — Я включил саму невинность. — Мы письма писали? Писали. Их проигнорировали? Проигнорировали. Это голые факты. И писать будем не мы. У меня на примете есть нужные борзописцы. Злые, как цепные псы. Вопрос лишь в гонораре. Писаки сами все раздуют под псевдонимами, мы лишь дадим им повод — это же такой скандал.

Учитель открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Ловушка захлопнулась. Формально я был абсолютно чист.

Пора было показать Анне Францевне всю тонкость игры.

— И мы не будем бить по всем огульно. Мы же не самоубийцы. — Я перешел на доверительный полушепот. — Бить по столпам общества глупо. Мы сыграем тоньше. Вспомним адресатов, кому писал Владимир Феофилактович. Наверняка в этом списке есть люди… скажем так, с душком?

Она прищурилась. Аристократка прекрасно знала изнанку петербургских салонов. Мой посыл дошел мгновенно.

— Карточные долги, скандальные интрижки, слухи о казнокрадстве? — мягко подсказывал я. — Те, о ком общество и так уже с удовольствием шепчется по углам. Мы натравим газетчиков именно на них. На нечистых на руку. Выбросим их на растерзание прессе. И знаете, что сделает остальной свет?