Только мы вдвоем (ЛП), стр. 6

Она предлагает мне выход из положения, и моя грудь расширяется от благодарности. Дети нашего возраста редко спасают друг друга от неловкости. Она меняет тему, указывая на своего брата, который стоит слева от нас. Он поглощен своим потрепанным блокнотом.

Что же ты находишь такого завораживающего, что тебе нужно увековечить это на бумаге?

— Эмброузу всего одиннадцать, но он ведет себя так, будто гораздо старше, — говорит она, закатывая глаза.

Я хихикаю и прямо в этот момент решаю, что хочу быть её подругой. Её волосы пшеничного цвета светятся вокруг лица. Она совсем не похожа на маму или брата, так что, должно быть, пошла в папу.

— Смотри! Пингвины!

Она уносится прочь прежде, чем я успеваю попросить её напомнить, как её зовут. Я тихонько слежу за движениями Эмброуза, пока он не останавливается перед стеклянным вольером для птиц. Я подхожу и заглядываю внутрь, желая узнать, что привлекло его внимание. За стеклянными стенами порхают с ветки на ветку сотни птиц. Некоторые пьют из подвесных поилок, другие замысловато вьют самодельные гнезда из разбросанных прутьев и веток, которыми усыпан пол вольера. Это хаотичное смешение красок проносится перед глазами, и эта картина напоминает мне радугу, скачущую слева направо. Они кажутся такими непохожими друг на друга, что я начинаю переживать, не станут ли некоторые из них мишенью из-за того, что не вписываются в общую массу. Я наблюдаю за пушистой желтой птичкой размером с мой кулак, которая в одиночестве держится в углу, и мне с трудом удается отыскать других, похожих на неё.

— Почему ты выглядишь грустной? — Эмброуз снова наблюдает за мной с тем самым любопытством во взгляде.

— Я не грустная.

Он выжидающе смотрит, неудовлетворенный моим ответом, и у меня возникает навязчивое ощущение, что он не отведет глаз, пока я не скажу что-то более правдивое. Я вздыхаю.

— Мне просто интересно, чувствует ли какая-нибудь из этих птиц себя не в своей тарелке. Ну, знаешь, задирают ли их когда-нибудь другие птицы из-за того, что они выглядят слишком иначе. — я снова перевожу внимание на желтый пушистый комок, он по-прежнему сидит обособленно в своем углу, пока Эмброуз с тщательным вниманием обдумывает мое беспокойство.

— Взаимовыручка часто встречается между птицами разных видов. Некоторые птицы поменьше строят свои гнезда рядом с более крупными птицами, потому что знают, что так они будут лучше защищены от хищников. Кое-кто из них вместе ищет пищу, даже несмотря на то, что они выглядят по-разному. — он чешет подбородок, и это делает его на несколько лет старше. — Думаю, они знают, что тебе нужны друзья, которые хороши в том, в чем ты сам полный ноль. Животные гораздо больше похожи на людей, чем мы думаем.

Для человека, который кажется настолько уверенным в себе, я удивляюсь, когда замечаю намек на румянец, проступающий на его щеках.

Неужели он думает, что я посчитаю его странным из-за того, что он так много знает о животных? На меня он производит совершенно противоположное впечатление. Я полностью очарована. Мне хочется остаться здесь навечно и слушать все, абсолютно все, что он скажет. Но пока что я просто слегка улыбаюсь ему.

Между нами растягивается неловкое молчание, и я подумываю о том, не пойти ли поискать папу.

— Тихо, — говорит Эмброуз. Мои брови недоуменно хмурятся, а он ухмыляется, отчего у меня все переворачивается внутри. — Это игра. Я говорю слово, а ты говоришь любое слово, которое приходит тебе в голову в ответ на него. Давай попробуем. Тихо.

— Эм… разговор? — шепчу я.

— Шепот.

— Секрет.

Он ухмыляется.

— Лучшие друзья.

Я хмурюсь.

— Что не так?

— Как-то трудно придумать другое слово. У меня нет лучших друзей, — говорю я, переминаясь с ноги на ногу.

Эмброуз снова поворачивается к вольеру и улыбается про себя, словно ему известен какой-то секрет. Он вырывает чистый лист из своего блокнота, достает из кармана запасной карандаш и протягивает их мне.

— Пока что.

Настоящее

Требуется миллион телефонных звонков в различные службы такси, прежде чем я наконец нахожу машину, которая довезет меня из Бангора в Спек-Лейк. Я чуть не охренела, когда в четвертой компании, куда я позвонила, заявили, что они вообще никогда не слышали об этом городе. Водитель, который меня забрал, заставил меня раскошелиться на солидные чаевые еще до того, как мы тронулись в путь, а я не постеснялась швырнуть свой багаж в его багажник со всей дури. Следующие два часа пролетают незаметно, пока я работаю над сайтом многообещающего фитнес-бренда. Когда мы пересекаем черту города, я выглядываю в окно, опешив от того, как сильно изменился город.

Изменился — это еще слабо сказано. Он совершенно неузнаваем.

Мы притормаживаем у знака «Стоп» возле «Питомника Надин», и теперь это не более чем полуразрушенный склад, заросший плющом. «Питомник Надин» когда-то был главным местом для всего, что связано с растениями, и он до сих пор занимает особое место в моем сердце, ведь именно в этом питомнике я купила свой первый суккулент. Я назвала его Джерри. Джерри умер неделю спустя, потому что я была убеждена, что суккуленты не нуждаются в воде, но, тем не менее, у нас остались теплые воспоминания. Покойся с миром, Джерри.

— Мисс! Это здесь? — кричит мужчина.

Его навыки общения с клиентами — полное дерьмо, и теперь я знаю, почему он потребовал чаевые вперед.

Мы повернули на Уинсом-Лейн — улицу, дорогу к которой я смогла бы найти даже во сне. На нашей тупиковой улочке тише, чем я помню, но, наверное, это логично, учитывая, что трое детей, которые вдыхали в него жизнь, теперь разъехались.

Я вздыхаю.

— Да. Это здесь.

— Какой дом? — нетерпеливо спрашивает он. Я и забыла, как трудно разглядеть номера на домах в этих краях, а GPS отключился у него еще десять минут назад.

— Вон тот маленький желтый, прямо там, — я показываю пальцем.

— Похож на лимонный леденец.

Я наклоняю голову, разглядывая его.

— Хм. Пожалуй, да.

Когда на протяжении этих лет я вызывала в памяти образ дома, он выглядел унылым и тусклым. Он не казался таким приветливым, как сейчас, но воспоминания имеют тенденцию приукрашивать правду. Дом выделяется на улице своей огибающей его верандой и ставнями цвета морской волны, и до меня вдруг доходит, что папа, должно быть, заплатил кому-то, чтобы освежить дом ради повышения его рыночной стоимости.

В груди все сжимается.

Мне этот дом никто никогда не предлагал, но это говорит больше обо мне, чем о нем.

— Ты выходить собираешься или как?

— Да. Извините, — бормочу я, показывая ему средний палец рукой, опущенной вдоль туловища.

Я выхожу из машины, стараясь смотреть только вперед. Мне не нужно смотреть через дорогу, чтобы вспомнить, как выглядит их дом, потому что это последний образ, который я вижу каждую ночь. Именно это заставляет меня искать сон на дне бутылки со спиртным.

Кожу на затылке покалывает, словно за мной наблюдают, и я бы поставила что угодно на то, что это мистер и миссис Кинг гадают, что заставило блудную дочь принять решение вернуться домой. Когда-то они любили меня как родную, но те дни давно прошли.

Я жестом прошу водителя открыть багажник и вытаскиваю свои чемоданы, волоча их за собой. Он даже не предлагает помочь. Опять же, мне, блядь, обидно за чаевые. Я просовываю пачку наличных в его приоткрытое окно и смотрю, как он с пробуксовкой съезжает с подъездной дорожки, словно боится, что чем дольше он здесь пробудет, тем сильнее застрянет в этом городе-призраке.

Только стоя перед дверью, пахнущей свежим слоем лака, я понимаю, что у меня нет ключа. У меня нет ключа от собственного дома, потому что я не думала, что он мне когда-нибудь снова понадобится. Я стучу в дверь, тихо ругаясь про себя. То, что меня приходится впускать в собственный дом, удручает. В качестве последней надежды я принимаюсь осматривать веранду в поисках садового гнома, под которым обычно прячется запасной ключ, как вдруг дверь открывается. Женщина в бледно-розовом медицинском костюме, усыпанном маленькими сердечками, улыбается мне.