Только мы вдвоем (ЛП), стр. 48

Его поцелуй требовательный и жесткий, и я ахаю от этого упоительного давления. От этого отчаяния. Наши движения лихорадочны и нетерпеливы, когда наши тела сталкиваются. Мы идеально подходим друг другу, и это приносит такое же удовлетворение, как последний кусочек пазла, вставший на свое место. Потому что когда Эмброуз целует меня вот так? Я наконец-то вижу всю картину целиком.

Эмброуз прижимает меня к себе еще ближе, словно мы и так не прижаты вплотную. Словно он хочет, чтобы мы заняли одно тело на двоих и дышали как один человек. Он лепит меня под себя, будто я глина, а он гончар. Его руки держат крепко, но не больно; он поднимает мои руки над головой, запирая меня на месте. Его язык размыкает мои губы, и я наконец отпускаю себя, позволяя тихому стону сорваться с горла.

— Вот так, моя девочка, — ласково шепчет он с придыханием.

Внизу живота разливается жар, когда он закидывает мои ноги себе на талию и с легкостью меня приподнимает. Я видела, как эти руки носили самые разные вещи. Шлакоблоки. Деревянные панели. Ящики с инструментами. А теперь они держат меня. Из-за наших резких движений мы сбиваем со стены рамку с фотографией, и она с грохотом падает на пол, но нам плевать. Эмброуз глухо рычит, когда я тяну его за волосы, прикусывая обнаженную кожу под ключицей. От него не просто пахнет мятой — у него и вкус мятный.

Лишь когда его руки проскальзывают мне под футболку, отчего кожа покрывается мурашками, я наконец прихожу в себя.

— Погоди, — выдыхаю я. — Нам нельзя.

— Можно, — его рот снова заглушает мой, и я инстинктивно прогибаюсь к нему всем телом. Словно мое тело было создано с единственной целью — соединиться с Эмброузом Кингом. Он прикусывает мою нижнюю губу своими зубами, и я понимаю: если я не остановлюсь прямо сейчас, то уже не остановлюсь никогда.

Я отталкиваю его прежде, чем он успевает снова меня поцеловать.

— Нам не стоит этого делать, Эмброуз.

Тогда он останавливается, слегка отстраняя голову, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Ты этого хочешь?

Я не отвечаю.

— Скажи мне, чего ты хочешь, Мара.

Я не могу ему ответить. Потому что дело не в том, чего хочу я. Неважно, чего я хочу. Больше неважно. Я больше не позволяю себе такую роскошь — хотеть чего-то.

Эмброуз качает головой, и его растрепанные волосы падают на глаза.

— Ты не можешь больше так поступать. Ты не можешь бесконечно себя наказывать.

Когда я отвожу взгляд, он снова придвигается вплотную. Я вжимаюсь в стену, мечтая раствориться в ней. В его глазах мечутся ярость и страсть. Каждая эмоция борется за то, чтобы выйти на первый план. Я завидую его способности позволять себе чувствовать всё так глубоко.

Когда он заговаривает, его мятное дыхание щекочет мне кожу.

— Я хочу тебя, Мара. Господи, ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу. Как сильно я тебя хотел все это время. Но я больше к тебе не прикоснусь, пока ты сама меня не попросишь. Когда будешь готова признать, чего ты хочешь на самом деле, придешь и найдешь меня.

Я остаюсь стоять, словно приклеенная к стене, еще долго после того, как Эмброуз уходит. Это могло продолжаться пять минут. Могло — пять часов. Время — условное понятие, когда ты находишься рядом с человеком, который заявляет права на каждую частичку твоей души. Впервые за долгое время по моим щекам текут слезы; я наклоняюсь, чтобы поднять упавшую на пол фотографию. Я уже и не помню, когда плакала в последний раз, и это меня пугает. Я рассыпаюсь. Он заставляет меня рассыпаться. Я провожу большим пальцем по покрытой пылью поверхности, и чистая полоса являет мне тех, кто на ней изображен.

Я улыбаюсь, глядя на снимок, где изображены Эмброуз, Кэт и я. Мы прижались друг к другу под огромным полотенцем на озере, у наших ног валяются надувные нарукавники, и мы широко улыбаемся в камеру. Это было тем летом, когда мы учились делать сальто назад на озере Бонни и посмотрели наш первый фильм с рейтингом R. Мы были в безопасности. Мы были счастливы. Мы были вместе. Я зажимаю рот рукой, чтобы заглушить звуки своих судорожных всхлипов.

Как ни странно, деревянная рамка не разбилась.

О, как бы мне хотелось быть этой рамкой.

Прошлое, 17 лет

Папа пододвигает ко мне тарелку обжигающего куриного супа с лапшой.

Я закатываю глаза.

— Ты же знаешь, что я не больна.

Сегодня день прогульщика у выпускников. Единственный день, когда все до единого выпускники в школе отказываются приходить на уроки и вместо этого шляются по городу, участвуя во всяких безумствах. Это считается нашим последним отрывом. Последний раз, когда мы во весь голос кричим о своей юности, прежде чем выпустимся, станем взрослыми гражданами общества и в одночасье будем наделены огромной ответственностью.

Так что сегодня день прогульщика, и папа притворяется, будто я больна, чтобы заглушить свой родительский стыд за то, что разрешил мне прогулять школу.

— Ты больна. Посмотри на себя, принцесса, волосы тусклые, и глаза выглядят уставшими.

— Я всегда так выгляжу, пап.

Он двигает через стол стакан апельсинового сока и бутылочку сиропа от кашля.

— Я оставлю это здесь. А сам уеду на весь день по делам. Когда вернусь сегодня вечером, то, скорее всего, сразу лягу спать и не смогу тебя проведать. Что бы ты ни делала, ни в коем случае не выходи из дома, — говорит он, подмигивая. — И даже не думай тайком сбегать с друзьями, особенно в зоопарк после закрытия, куда кое-кто повадился ходить в этот день каждый год. — теперь он уже вовсю улыбается.

— Ты меня пугаешь, — говорю я, отпивая апельсиновый сок.

Чего я ему не говорю, так это того, что планирую провести весь день в постели. Выпускной класс сильно отличается от предпоследнего. Мы с Брэндоном расстались уже целый год назад. Я больше ни слова ему не сказала после того, что произошло на выпускном, а он и не пытался извиниться. Мы стали чужими так же быстро, как и влюбились. Ну, или по крайней мере, как я думала тогда, что это любовь.

Пусть мы с Кэт заняты как никогда, ту ночь на озере Бонни мы восприняли серьезно. И, к удивлению, Эмброуз тоже. Не скажу, что всё стало точь-в-точь как раньше, да и видела я его нечасто с тех пор, как он поступил в колледж, но когда мы всё же пересекались, нам удавалось перекинуться парой слов и не выпускать при этом когти.

Я перебираю брошюры колледжей, которые Кэт занесла вчера, и внутри у меня пробегает дрожь предвкушения. Мы всё так же твердо намерены вместе переехать в город после выпуска. Когда Кэт написала мне сегодня утром и спросила, не передумала ли я пойти с ней и девчонками из группы поддержки, я ответила, что с радостью проведу этот день в одиночестве, расслабляясь дома. А еще потому, что от одной мысли о всяких шалостях и нарушении правил меня тянет блевать.

Папа уходит из дома, к его лицу всё еще приклеена счастливая улыбка. Я уверена, что день прогульщика приносит ему больше кайфа, чем мне. Я сворачиваюсь калачиком на кровати, и Чеддер проскальзывает под одеяло, чтобы прикусить меня за пальцы ног.

— Ай! — шиплю я.

Его извиняющееся мяуканье звучит фальшиво. Он и дальше будет делать всё, что вздумается. Так типично для котов. Я включаю телевизор и запускаю фильм, который начала смотреть еще утром. «Выходной Ферриса Бьюллера». Подумала, что это символично. На середине фильма веки тяжелеют, и я проваливаюсь в сон, пока Чеддер слизывает крошки от «Доритос» с моей руки.

Я резко просыпаюсь от стука в окно. Взгляд на часы на тумбочке говорит, что уже половина десятого вечера. Вот тебе и безумный день прогульщика.

Тук, тук, тук.

Камешки бьются о стекло, и я тру глаза. Чеддер смотрит на меня с выражением: «И не смотри на меня, я всего лишь кот».

Я кидаю в него подушкой:

— От тебя никакого толку.

Я обуваю тапочки и распахиваю окно. Внизу стоит темный силуэт, который мне толком не разглядеть. Только когда человек скидывает капюшон, каскад сияющих светлых волос выдает ее с потрохами.