Только мы вдвоем (ЛП), стр. 19

Её шмыганье перерастает в полноценное рыдание, и я бросаю велосипед прямо на землю, обнимая её. Я глажу её по спине.

— Мне так жаль, Кэт. Я даже не знаю, что сказать.

Она вытирает рукавом сопли под носом.

— Почему люди отказываются от тех, кого любят?

Её вопрос потрясает меня до глубины души.

— Я не знаю. Хотелось бы, чтобы ответ был, но я не уверена, что он вообще существует.

— Обещай мне кое-что.

— Всё что угодно.

— Обещай, что мы никогда не оставим друг друга. Что бы ни случилось, сколько бы мы ни ругались по пути… мы никогда не бросим друг друга.

Я тянусь к её руке, переплетая свой мизинец с её хрупким мизинцем.

— Обещаю.

В ту ночь мы сворачиваемся калачиком на мягком диване в комнате отдыха у Кэт. Диван такой глубокий, что мы можем вытянуться во весь рост, и всё равно остается полно места для крепости из подушек и одеял. Мы устраиваем вечер кино, и Кэт включает наш любимый фильм — Практическая магия. Раньше мы берегли его для Хэллоуина, но в какой-то момент он стал нашим фильмом для душевного комфорта. Нам очень близка история о двух сестрах, которые готовы на всё ради друг друга. Ну и там есть магия, так что тут всё понятно. Миска с попкорном размером больше, чем наши головы, примостилась между нами, а на ногах у нас то, что мы прозвали нашими «Грустными носками». Это пара пушистых носков, сплошь покрытых щенками и рожками мороженого. Когда они на тебе, грустить становится чертовски трудно.

— Не верится, что у меня нет таких волос, как у Николь Кидман в этом фильме.

Я усмехаюсь.

— Только из этого фильма?

Она усиленно кивает.

— Да. Её волосы в этом фильме — это нечто. Просто культовые.

Я не спорю. Действительно, культовые.

— И вообще, почему роль Николь досталась тебе? Может, я тоже хочу быть ею.

Кэт насмешливо похлопывает меня по ноге и взвизгивает, когда я шлепаю её по руке.

— Да ладно тебе, ты же знаешь, что сама больше похожа на героиню Сандры Буллок!

Я ахаю.

— Это еще почему, потому что я скучная?

— Она не скучная. Она ответственная и преданная. И отдай нашей девочке должное, у неё в этом фильме тоже отпадные волосы.

Я ворчу просто так, за компанию, но в словах Кэт есть доля правды. Она похожа на взбалмошную, помешанную на парнях героиню, в то время как я больше напоминаю сестру, которая следует правилам и держит свое сердце под замком за железными воротами.

— Кэт, ты не видела мою теннисную ракетку? — спрашивает зашедший в комнату Эмброуз.

Он останавливается у края дивана. Его плечи напрягаются, ему явно не по себе при виде меня. Что я такого сделала, что он так сильно меня невзлюбил?

— Она у меня в комнате, рядом со шкафом.

Эмброуз прищуривается.

— Почему моя ракетка в твоей комнате?

Кэт ничуть не задевает раздражение в его голосе.

— У меня был концерт. Я использовала её вместо микрофона.

— Я даже спрашивать не буду. — он тяжело вздыхает и взбегает по лестнице.

Когда в ту ночь я возвращаюсь домой, папа сидит на кухне, погруженный в стопку книг, и я сжимаю его плечо.

— Привет, пап.

Он сдвигает очки на кончик носа и приобнимает меня за плечи. Теплый и надежный. Это мой папа.

— Мара, что ради всего святого случилось с твоей рукой? — ахает он.

Я разворачиваюсь всем телом, пряча от его взгляда руку, обмотанную белой марлей и пластырем, и ложь дается мне легко.

— Мы с Кэт танцевали у магазина и немного увлеклись. Я споткнулась и упала на камни, ничего страшного.

Его взгляд смягчается.

— Ты унаследовала мою неуклюжесть, принцесса.

Я присаживаюсь на стул рядом с ним.

— Это уж точно. Что на ужин?

— Вообще-то, сначала я хочу кое о чем с тобой поговорить.

Я замираю, уловив неуверенность в его голосе.

— Ладно…

— Я сказал твоей маме, что было бы лучше, если бы она сама поговорила с тобой об этом, но она уверяет, что каждый раз, когда она тебе звонит, связь обрывается. Думает, что-то не так с нашим городским телефоном, — говорит он, приподнимая бровь.

Я прикусываю язык, отказываясь признавать, что бросала трубку чаще, чем могу сосчитать. Меня вполне устраивает, что она списывает всё на плохой сигнал, а не на то раздражение, которое вызывает у меня её голос.

— Как странно. Может, нам стоит проверить телефон?

На его лице появляется скептическое выражение.

— Как я уже сказал, у твоей мамы есть новость, которой она просила меня с тобой поделиться.

— Дай угадаю. Она открывает очередной бизнес. На этот раз — рисование и выпечка хлеба. Или, дай-ка подумать, она переехала на другую квартиру, потому что прежняя недостаточно её вдохновляла. Или, может, она…

— Она выходит замуж, милая.

Единственное, что я слышу — это наше с папой дыхание. Я пытаюсь понять, какие эмоции меня переполняют. Мне не грустно. Я не злюсь. Если быть честной с самой собой, я даже не удивлена. Я вообще ничего не чувствую.

Папа кладет свою ладонь на мою, в его глазах теплится надежда.

— Что ты сейчас чувствуешь?

Я поджимаю губы.

— Ничего не чувствую, пап. Если она хочет выйти замуж, пускай выходит.

Он не выглядит убежденным.

Я сжимаю его руку и улыбаюсь, чтобы показать, что со мной всё в порядке.

— Со мной всё хорошо. Спасибо, что рассказал. Я пойду наверх, переоденусь. Позовешь меня, когда ужин будет готов?

Он слегка кивает, в его глазах затаилась тревога. Думаю, он ждет, что я заплачу, но, как говорила моя мама, когда мне было шесть лет, слезами ничего не изменишь. Я выхожу из кухни, пока он не принялся дальше меня анализировать. Я поняла, что разочарование — это побочный продукт ожиданий. Я больше ничего не жду от матери, так что она больше не способна выбить меня из колеи. Людей не изменить, теперь я это знаю. И я больше не стану забивать себе голову тем, чтобы умолять кого-то остаться. Умолять их захотеть моего возвращения. Буду ценить то, что получаю от тех, кто готов этим делиться.

Мысли переключаются на Эмброуза. У Кингов хватает своих проблем, в которых им нужно разобраться. Мне хочется отнестись к этому с пониманием, но какая-то часть меня обижается на него и на его решение оттолкнуть меня в самый разгар своих переживаний, в то время как Кэт в своей беде, наоборот, тянется ко мне. Его поступки больше не заденут мои чувства. Если он не хочет дружить — так тому и быть.

Я падаю лицом в кровать, мечтая проспать до своего двадцатилетия. Не верится, что взрослая жизнь бывает такой тяжелой. Когда-нибудь мы с Кэт вместе уедем из Спек-Лейк. Мы уже обсуждали места, куда мечтаем отправиться. Кэт твердо нацелилась на Калифорнию из-за нескончаемого солнца и парней-серферов, но я всегда привожу доводы в пользу Нью-Йорка. Она сказала, что подумает над этим, когда я поманила её перспективой каждые выходные ходить на бродвейские шоу.

Я держу над лицом фоторамку, стоявшую на тумбочке. Мы с Кэт и Эмброузом смотрим в объектив, прижавшись друг к другу так тесно, что непонятно, где заканчивается один и начинается другой. Это фото с прошлого Хэллоуина, когда Эмброуз в последнюю секунду удивил нас, присоединившись к нашему групповому костюму. Вспышка камеры размыла задний план, но если хорошенько присмотреться, можно разглядеть Сашу Бейкер, которая дуется в сторонке. Сейчас ей не о чем беспокоиться, ведь Эмброуз в её руках, но этот снимок… он только мой. Навеки запечатленный момент. То, что уже не изменится, что бы ни случилось впереди.

Кэт ярко улыбается в камеру, показывая свой фирменный знак из двух пальцев. Это одна из причин, почему это фото мое любимое, но кое-что еще заставило меня продержать именно этот снимок у кровати весь последний год. Я провожу пальцами по рамке. Мы с Эмброузом тоже показываем знаки «мир» — тогда мы так поддразнивали Кэт. Наши улыбки такие же яркие, вот только смотрим мы не в объектив.

Мы улыбаемся друг другу.

Настоящее