Только мы вдвоем (ЛП), стр. 15

— Прости, Лора. Не торопись. Со мной все будет в порядке, я просто веду себя как маленькая.

Я даже сама себе не верю. Она одаряет меня одной из тех теплых улыбок, к которым я начинаю привыкать, и убирает непослушный локон с моего лба. Этот жест такой нежный и материнский, что я поддаюсь ощущению безопасности, которое он дарит.

Взглянув на часы, она быстро обувается. — Я только что покормила твоего отца, так что насчет этого можешь не беспокоиться. У него вообще-то довольно хороший день. Он проснулся и был в бодром состоянии, когда я выходила из его комнаты. Может, зайдешь туда и немного поговоришь с ним? Я знаю, что он хотел пообщаться с тобой с тех пор, как ты приехала.

— Я провожу много времени в его комнате, — отвечаю я оборонительным тоном.

Из уст Лоры вырывается смешок.

— Как насчет того, чтобы провести там какое-то время, когда он действительно не спит? Хм?

Я, как пятилетка, показываю язык двери, за которой она скрывается, и захлопываю ноутбук. В доме воцаряется тишина, и я понимаю, что мне не очень-то нравится молчать днем. Было странно уютно слышать, как Лора напевает себе под нос по всему дому, звяканье кастрюль и сковородок, когда она готовит себе еду. Ночь создана для тишины. Для неподвижности. Но дневное время? Оно заслуживает большего движения, большего количества звуков, большей жизни. Я вытягиваю шею из-за угла и замечаю Отсо, отключившегося на своей собачьей лежанке, которая больше похожа на односпальную кровать.

Я лишь слегка приоткрываю дверь в папину комнату, стараясь не разбудить его на случай, если он задремал, пока мы с Лорой разговаривали.

Пожалуйста, спи.

— Мара? — раздается тихий голос.

Я бормочу ругательство под нос, входя в комнату и волоча ноги к гостевому стулу у его подушки. Сюда никто никогда не заходил проведать его, но я представляю, что Лора иногда сидит и разговаривает с ним. Она слишком добра, чтобы поступать иначе.

— Привет, пап.

Лора была права. Если судить исключительно по его внешнему виду, у него хороший день. Его глаза все еще кажутся запавшими, но они широко открыты, а не полуприкрыты, как обычно, и его карие глаза такие же теплые, какими я их помню.

— Как ты себя чувствуешь?

Его голос сиплый, но когда я собираюсь взять воду, он издает звук, словно говоря «не надо».

— Я не хочу сейчас говорить обо мне. Ты и сама видишь, как я выгляжу. Как твои дела с тех пор, как ты вернулась домой, принцесса?

Только мой папа мог спрашивать обо мне, находясь на смертном одре. Мой стыд усиливается. Я не заслуживаю этого человека.

— Со мной все хорошо, пап. Ты же знаешь, тебе не нужно обо мне беспокоиться.

— Вот поэтому я и беспокоюсь. Твой старик угасает в хосписе, а у тебя все хорошо.

Я морщу нос.

— Ты не угасаешь, пап, боже. Не будь таким мрачным.

— Ты не можешь нести все это в одиночку, принцесса. Это слишком тяжелое бремя, даже для тебя. Твоя мама приехала бы сюда, если бы ты только попросила.

— Пап, меньше всего нам нужно, чтобы эта женщина порхала здесь и сыпала своей критикой в адрес американского образа жизни, как будто она сама не прожила здесь большую часть своей жизни.

Он смеется, и смех переходит в сухой кашель, сотрясающий его хрупкое тело. Он знает, что я права.

— Лора сказала, что ты помогаешь привести дом в порядок, чтобы он был готов для риелторов. Спасибо тебе.

— Всё не так уж плохо. — я пожимаю плечами. — Можно научиться практически чему угодно, если готова потратить пару часов на YouTube. — я улыбаюсь. — Но я отказываюсь чинить доски на переднем крыльце. Слишком много заноз. Для этого тебе придется найти кого-то другого.

Он открывает рот и закрывает его, словно тщательно подбирая следующие слова.

— Ты уже видела Эмброуза?

Мои глаза сужаются.

— Да. Вообще-то видела. Спасибо, что подготовил меня к этому. Было просто чудесно столкнуться с ним без предупреждения.

Он тихо вздыхает, а я закатываю глаза, потому что этот человек тратит свои драгоценные силы на то, чтобы читать мне нотации.

— Я знаю тебя, и ты сама себя знаешь. Если бы я сказал тебе, что Эмброуз не уехал вместе с семьей, ты бы не приехала.

Прав ли он? Неужели я бы избежала этого критического времени с папой, если бы знала, что Эмброуз все еще живет через дорогу? Мне хочется обидится, сказать ему, что он неправ, но я не могу. Мара семилетней давности ни на секунду не усомнилась бы в своей верности людям, которых любила. Но страх уже давно держит меня на расстоянии от прежней себя. Если мой папа сейчас сомневается в моей верности, то только потому, что я сама дала ему для этого повод.

— Тебе стоит поговорить с ним. За эти годы он стал достойным мужчиной.

— Пап, — предупреждаю я.

— Упрямая как всегда, — говорит он, и его смех смешивается с очередным кашлем. — Но… он остался. Мара, после того, что произошло между вами в ту ночь, он остался.

Его слова высасывают весь кислород из комнаты, лишая меня возможности перевести дух. Он жалеет меня и переводит тему на то, что не заставит меня корчиться от неловкости. Мы говорим о моей работе и о наших подозрениях, что Лора — это реинкарнация святой. Я допрашиваю его по поводу того, что он завел собаку после того, как отказывал мне в этом все мое детство, и обещаю проводить с ним больше времени в те немногие периоды, когда он бодрствует. Проходит совсем немного времени, прежде чем он снова засыпает и когда Лора приходит сказать, что я могу вернуться к тому, над чем работала, я отвечаю ей, что мне и здесь хорошо.

Лора — исключительный повар. «Исключительный» в полной мере не охватывает то, на что эта женщина способна на кухне. Когда она увидела, как я разогреваю лапшу рамэн на плите, она хмыкнула и вылила её в измельчитель отходов, после чего принялась рыться в холодильнике. Мы сидим в обеденной зоне, пока она накладывает мне в тарелку щедрую порцию пасты с лимоном и рикоттой. Одного только запаха достаточно, чтобы из моего рта вырвались странные звуки, и мне даже не стыдно за это.

— Научи меня своему искусству, мастер Лора, — стону я, прожевывая пасту.

Она смеется.

— Дорогая, ты уже умеешь варить лапшу. Тебе просто нужно подходить к остальному более творчески.

Я поглощаю содержимое своей тарелки вместе с двумя булочками, пропитанными чесночным маслом, после чего беру добавку. Когда я умру, надеюсь, они не забудут похоронить меня вместе с углеводами.

Я делаю глоток воды.

— Ты всегда жила в Спек-Лейк?

Она качает головой.

— Я переехала, как только выучилась на медсестру. Мои родители хотели выйти здесь на пенсию и убедили меня, что с местной демографией мне не составит труда найти работу. Я всегда хотела работать в гериатрии. — она улыбается.

— У тебя есть дети? — спрашиваю я и её улыбка гаснет. Я хлопаю ладонью по лбу и стону: — Пожалуйста, забудь, что я только что это спросила. Это не мое дело.

— Нет, всё в порядке. Я хотела детей, — говорит она, устремляя взгляд куда-то вдаль. — Но жизнь не всегда движется в том направлении, которого мы ожидаем.

Я понимаю это чувство отчетливее, чем мне хотелось бы.

— У меня есть младшая сестра, но я всегда относилась к ней как к собственному ребенку. У мамы случилась неожиданная беременность, когда я училась и когда я переехала сюда, ей требовалось гораздо больше помощи с Аней, чем я думала, — говорит она, гоняя вилкой еду по тарелке. — Она умерла от сердечного приступа, когда Ане было пять лет.

— Лора… Мне так жаль.

Её улыбка становится грустной, когда она говорит:

— Вот тебе и жизнь. Но потерять мать в таком юном возрасте… это сильно бьет по человеку. Уверена, ты это понимаешь. В общем, скажем так, я до сих пор забочусь об этой девочке. Пусть я и не настоящая мать, но в последнее время мне более чем достаточно тех, о ком нужно заботиться.