Человек-Миксер (СИ), стр. 5
Кофейня «Bean Reality» больше не напоминала место, где люди когда-то покупали напитки, булочки и пачку иллюзий, что утро понедельника можно пережить без осложнений. Теперь она напоминала место, где криворукий бариста попытался сварить в турке все зёрна мира, но забыл снять с огня, а потом ещё и обиделся, что получилось хреново. Стёкла были выбиты. Вывеска висела на одном креплении и периодически скрипела, словно хотела уволиться раньше остальных. Внутри пахло гарью, дешёвым сиропом, мокрым бетоном и чем-то таким, что ни один нормальный человек не стал бы описывать словами «кофейный аромат». Полицейская лента тянулась через вход, разбитую витрину, кусок тротуара и даже зачем-то через перевёрнутый мусорный бак. Если уж ограждать место происшествия, так по полной!
Молодой лейтенант стоял у входа и пытался выглядеть так, будто каждый день приезжает на вызовы, где место преступления выглядит хуже, чем его жизнь после сессии в академии МВД. Его звали Артём Рыбаков. Двадцать шесть лет, носил форму аккуратнее других и всё ещё имел тот несчастный вид человека, который верит: если правильно заполнить документы с первого раза, то их никогда не придётся переписывать. Сегодня мир решил доказать обратное.
— Значит, ещё раз, — осторожно повторил Рыбаков, присев на корточки перед девочкой, — Ты можешь рассказать, что произошло?
Девочка сидела на бордюре, завёрнутая в серое спасательное одеяло. Оно шуршало каждый раз, когда она двигалась, и от этого казалось, будто ребёнка завернули в гигантскую фольгу от шоколадки. Она уже почти не плакала. Так, всхлипывала иногда, смотря в сторону разрушенной кофейни и тут же отворачиваясь, словно там стояло не здание, а очень плохая и неисправимая оценка за контрольную.
— Дядя… — начала девочка и замолчала.
— Какой дядя? — мягко спросил Артём.
— Который там работал… — всхлипнула она.
— Бариста? — поднял бровь лейтенант.
Девочка кивнула, хотя явно не знала, кто такой бариста. И, честно говоря, в её возрасте это было даже полезно для психики… Рыбаков записал в блокнот: «Сотрудник кофейни. Мужчина. Предположительно очевидец». Он уже собирался спросить что-то ещё, но девочка вдруг добавила:
— Он был нормальный…
Лейтенант поднял взгляд, обратил всё внимание на малую.
— Ну-ка, милая, давай сначала.
Это слово ему не понравилось. Очень. В нормальных показаниях, «сначала» обычно означало, что дальше пойдёт та часть, где здравый смысл собирает манатки и уезжает жить к дальним родственникам в тартарары.
— А потом? — спросил лейтенант.
— Потом он стал… с-стал… стал такой страшный! — девочка проронила слезу.
— В каком смысле «страшный»? Знаю, что тебе тяжело, но постарайся вспомнить, — вздохнул мужчина.
Она сжала край одеяла и с трудом продолжила:
— У него лицо… — она задумалась, — Стало как тесто. Только плохое.
Рыбаков записал: «Лицо деформировалось». Потом посмотрел на эту фразу и понял, что она ему жесть как не нравится. Звучало слишком официально для того, что ребёнок назвал плохим тестом.
— Он кричал, — продолжила девочка, — Очень громко. И у него внутри всё крутилось.
— Что крутилось? — спросил лейтенант, прищурившись.
— Ножи. Железки. Вилки. И молоточки, которыми мама по мясу стучит… и ещё штуки, которыми крем взбивает… — она отвела глазки.
— Венчики?
Девочка резко кивнула. Мужчина закончил писать. Внутри кофейни один из криминалистов тихо сказал:
— Ты это видишь?
Второй ответил:
— Нет.
— Но ты же стоишь рядом. Слепой, что ли?
— Я сказал — нет!
Рыбаков поднялся и оглянулся. В глубине зала, там где раньше, вероятно, стояли столики, лежали остатки существа. Не совсем человеческое тело, потому что «тело» — это когда есть хотя бы примерное понимание, где начинается человек, а где заканчивается его неудачный день. Здесь не было ни того, ни другого. На полу валялись куски металла, разорванные механизмы и что-то вроде очень злого кухонного комбайна, который подрался с промышленной мясорубкой. Некоторые детали всё ещё слабо подрагивали. Лейтенант сглотнул.
— Дядя меня спас, — сказала девочка.
Рыбаков снова повернулся к ней.
— Бариста? — уточнил он.
— Угу. Он хотел убежать, прям очень-очень! — честно сказала малая, — Но потом взял меня за руку… и поставил за себя… А потом… потом плохой дядя хотел нас съесть…
Сержант тихо выругался.
— Я записываю показания ребёнка, Серёжа, — Рыбаков бросил на него осудительный взгляд.
— Да понял я, понял, товарищ лейтенант. Просто показания… больно насыщенные, — оправдался тот, отвернулся и закурил.
Девочка продолжила:
— А потом у дяди рука стала… ну… не рукой, — она посмотрела на свою ладонь.
Артём медленно опустил взгляд в блокнот. Очень хотелось написать «рука стала не рукой», но где-то внутри него ещё оставался профессионализм. Маленький такой сморчок, испуганный, забившийся под стол.
— Какой она стала? — спросил лейтенант.
Девочка вытянула руки вперёд и изобразила что-то вращающееся.
— Как этот… как в… венчик! Как у маминого миксера, и он «вж-ж-ж-ж-ж…» — она очень старалась имитировать то, что видела.
Повисла пауза, где-то капнула вода. Вывеска «Bean Reality» жалобно скрипнула в последний раз, после чего отвалилась.
— Как миксер, значит… — повторил Рыбаков.
— Да. Только страшно, — кивнула девочка.
— А потом что было?
— Он ударил монстра. Не специально, кажется, — помотала она головой.
— Почему ты так думаешь? — прищурился лейтенант.
— Ну… он сам удивился…
Сержант снова кашлянул. На этот раз так, будто пытался спрятать нервный смех внутри бронхов. Рыбаков закрыл глаза на секунду. Затем открыл. К сожалению, это не сон.
— А потом что случилось с дядей? — продолжил опрос Артём.
Девочка молчала дольше обычного.
— Он стал тоже страшный, — тихо сказала она, — Но не плохой.
— Что значит «страшный, но не плохой»? — лейтенант уже почти не дышал.
Она посмотрела на него слишком серьёзно для такого маленького ребёнка.
— У него вместо головы был миксер, как у мамы…
Рыбаков посмотрел в блокнот. В протоколе не находилось графы «голова: миксер». Он почему-то был в этом уверен. Хотя после сегодняшнего дня уже не исключал, что в каких-то секретных формах это подробность всё-таки существует.
— И куда он делся? — спросил лейтенант и осмотрелся по сторонам.
— Убежал… — девочка уткнулась носом в одеяло.
— Сам? — уточнил Артём, хоть и понимал, как это глупо звучит со стороны.
— Угу, — кивнула малая.
— На ногах?
Девочка посмотрела на него так, будто именно этот вопрос был самым тупым из всех.
— Ну да, на ногах.
— Понятно, — сказал Рыбаков, хотя понятно не было вообще ничего.
Он поднялся. Сжал блокнот. Посмотрел на ошмётки существа в глубине кофейни. Один из металлических фрагментов вдруг слабо дёрнулся, будто внутри ещё оставалась некая остаточная обида на плохой кофе. Лейтенант медленно выдохнул.
— Никто ничего не трогает, — сказал он уже другим тоном.
— Товарищ лейтенант? — напрягся сержант.
Рыбаков смотрел на биомассу, лезвия и подрагивающие молотки.
— Периметр расширить. Всех свидетелей — отдельно. Записи с камер изъять. Никаких комментариев прессе, — отдал он приказ.
— А экспертов? — спросил Сергей.
Артём сглотнул и произнёс фразу, которую до этого слышал только один раз в жизни. На инструктаже. Тогда он ещё подумал, что это какая-то ведомственная шутка. Теперь она перестала быть такой… ржачной.
— Вызывайте ГОСТ. Они разберутся.
* * *
Я бежал… Нет, не так… Я БЕЖАЛ! И это важно понимать, потому как между «бежать» и «БЕЖАТЬ» есть огромная разница. Просто «бегут» опаздывая на автобус, а вот «БЕЖАТЬ» — это когда ты только что превратился в кухонный прибор, разнёс неведомую хрень в кофейне, напугал спасённого ребёнка и теперь пытаешься не попасться людям на глаза, потому что объяснение в стиле «здравствуйте, я миксер апокалипсиса» вряд ли прокатит! Я нёсся по переулку так, будто за мной гналась налоговая, призывная комиссия и орда гопников в одночасье. Никогда раньше не думал, что буду так благодарен нашему району за кучу грязных подворотен, мусорных баков, тупиков, лестниц, аварийных выходов и мест, где нормальные люди стараются не ходить. Сегодня они все внезапно стали моей системой спасения, личной инфраструктурой паники.