Тепло родных степей, стр. 7

Но не только это отличало осень. Самое главное и необычное – воздух был полон терпким ароматом созревших плодов и фруктов: яблок, груши, сливы, абрикоса, персиков, айвы, черешни и вишни. Ветви плодовых деревьев гнулись и чуть ли не ломались под их тяжестью. Все эти плоды и фрукты можно было свободно срывать с деревьев и кустарников. Они зрели, падали, гнили, вся земля источала этот фруктово-плодовый аромат. Мозаику опавших листьев органично разбавляли плоды-падалицы.

Министерские дома были расположены на улице Арычной – по ней пролегал главный и самый большой арык города (в народе его называли «Головнушка»), он питал водой всю эту часть города. Этот арык и был южной границей города, от него брали начало другие арыки.

Прозрачная, холодная вода арыка из горных ледников и источников несла в это время года упавшие плоды – дички из горных зарослей, красно-бордового апорта и других фруктов. Они, разнокалиберные и разноцветные, ударяясь, обгоняя друг дружку, кружась, ненадолго застревая у случайных преград, проносились через всю окраину города, радуя прохожих мозаичным разноцветьем. Детвора в эти дни объедалась плодовыми дарами арыка, их даже не нужно было мыть, так как воду из арыка спокойно пили.

Забира не могла пройти мимо особенно красивых листьев – то подбирала с земли, то срывала с деревьев. Любуясь своим букетом, она вошла во двор дома и вдруг натолкнулась на кого-то, ойкнула и чуть не рассыпала листву. Подняв глаза, увидела приветливо улыбающегося юношу. Что-то знакомое было в его глазах.

– Здравствуй, Забира, ты меня не узнала?

Забира, справившись с волнением от неожиданного столкновения, поправив съехавший с головы берет, внимательнее и спокойнее посмотрела на юношу.

– О, это ты, Алеша! Как ты вырос!

И вправду – от того одетого во что попало, сердитого и ершистого мальчика ничего не осталось. Он был в хорошей одежде, какую носили все юноши и мужчины того времени: свободная, подпоясанная ремнем полотняная рубашка навыпуск, сверху черный пиджак, на голове кепка, широкие брюки, заправленные в кирзовые сапоги.

– Как я рад тебя видеть, Забира! Ты тоже подросла!

Радуясь этой встрече, чуть волнуясь, они уселись на той самой скамейке во дворе. И Алеша стал рассказывать;

– Ты не представдяешь, Забира, как изменилась наша жизнь после того, как твой отец взял на работу маму. Она стала получать хорошую зарплату, и мы из наших трущоб перебрались в город, живем в коммуналке. Мы с сестренками учимся в хорошей школе. Я очень люблю спорт, в школьной секции занимаюсь боксом, по утрам бегаю, каждое утро обливаюсь холодной водой. Если бы так и жили там, на окраине, разве это было бы возможно? Поэтому давно хотел встретиться с тобой и поблагодарить.

Забира зарделась, смущенно улыбаясь, смотрела по сторонам и изредка, стеснительно – на Алексея. Ведь возле нее сидел не диковатый мальчик, а уже симпатичный юноша.

Алеше же, видевшему в этой своей еще совсем короткой жизни разных девушек и женщин, нравилась в Забире ее ангельская чистота, скромность. Но еще в ней был какой-то внутренний стержень, желание делать все по-честному, по справедливости. Он всю жизнь будет помнить, как она, пораженная, что есть на свете люди, не знающие, что такое мандарин, добилась справедливости хотя бы для одной семьи. Алексей верил, что, если бы и не помощь влиятельного отца, все равно она помогала бы ему. Ему нравилось, как она смущается, скромно опускает глаза, смеется негромко, прикрывая рот ладошкой, и, не перебивая, внимательно слушает. Не то что некоторые девчата из его прошлого окружения с окраины города – их громкий, безудержный гогот над каждой мелочью до сих пор звучал в его ушах. Поэтому Алексей тянулся к Забире, как к свету в окружающей серости.

– Знаешь, о чем я мечтаю, Забира? – стал он доверительно рассказывать. – Вот к окончанию школы сдам все спортивные нормативы и буду поступать в военное училище. Хочу быть, как мой отец, военным. А как ты, Забира? Что у тебя нового? Кем ты хочешь стать?

– Военным – это хорошо. Мне нравятся подтянутые, ладные парни в строгой форме. Нравится, как они маршируют на парадах. Здорово, Алеша, хорошая у тебя мечта. А я вот пока и не знаю. Нравится мне петь, выступать перед публикой, хочу стать певицей или актрисой. Но когда об этом дома говорю, все только посмеиваются, говорят, что нужна серьезная профессия. И папа всегда говорит, что сейчас самая нужная профессия – это учитель. Ну да, учитель – это хорошо, мне нравятся наши учителя, может, и стану такой, я еще не решила. Мне папа говорит, что и петь, и играть разные роли можно и имея другую профессию. Можно ходить в театральные кружки. Я тоже так думаю.

После этого разговора они договорились почаще встречаться, но не получилось: отца Забиры стали отправлять в разные уголки республики. Не всем нравились честность и справедливость Нуртазы в должности республиканского прокурора. Поэтому его сначала перевели в преподаватели партийной школы Алма-Аты, недалеко от их дома по улице Арычной, где он окунулся в свою любимую деятельность – обучение. Долгое время они жили в Актюбинске, там он руководил большой стройкой. В Чуйском районе руководил исполкомом. И пути-дороги Забиры и Алексея разошлись насовсем.

Тем временем Забира выросла, и Нуртаза души не чаял в дочери. Стройная, гибкая, умная и тихая скромница, в школах, несмотря на все переезды, всегда первая.

Наслушавшись по радио певиц и насмотревшись новых советских фильмов, имея хороший голос и стать, уже старшеклассница Забира все так же мечтала стать актрисой или певицей. Но отец еще раз напомнил ей тот разговор о важности профессии учителя и отправил ее на рабфак Московского института народного хозяйства имени Плеханова, где из-за нехватки педагогов были открыты учительские курсы. Будучи учителем сам, хотел, чтобы и дочка пошла по его стопам.

Любуясь ею и искренне любя, отец, когда Забира уезжала в Москву на учебу, написал для нее песню-пожелание. Позже Забира всегда напевала ее в минуты грусти и тоски по родным (вольный перевод с казахского):

Во времена студенчества Забиры, после объявленной и поднявшей страну на более-менее приемлемый уровень новой экономической политики, советская держава разворачивала великие стройки первых пятилеток. И Забира, юная комсомолка, «нацменка» [11], как называли приезжих из союзных республик, с головой окунулась в жизнь бурлящей, строящейся и полной событий столицы.