Тепло родных степей, стр. 6
Видя его стремление к грамоте, хоть и нелегко это было, Балжан отдала девятилетнего Нуртазу в русско-казахскую миссионерскую школу. Здесь Нуртаза, живя в отрыве от семьи байбише, испытал все лишения – постоянное недоедание, плохая, ветхая одежда. Ведь его обеспечивали по остаточному принципу и даже часто забывали о нем. Только желание учиться помогало ему держаться и не падать духом. После окончания школы он с легкостью поступил в Кустанайское городское училище, и уже совсем его жизнь наладилась, когда по окончании училища он устроился делопроизводителем в Кустанайское уездное управление. Теперь он получал жалованье: аж целых пять рублей, и мог обеспечивать себя сам. Потому он еще больше стал ценить плоды учения.
Работая в уездном управлении, Нуртаза лоб в лоб сталкивался с несправедливостью, царящей вокруг. Любой бай, толстосум мог, пользуясь своими возможностями – деньгами, знакомствами, – творить беззакония, а с произволом власть имущих Нуртаза сталкивался на каждом шагу. При этом они лихо пользовались безграмотностью бедняков.
Как-то, возмущенный очередным фактом несправедливости, Нуртаза не сдержался и поделился своим негодованием с письмоводителем управления Семеном Ужгиным [8]. Стояла прекрасная весенняя погода, все цвело, пробуждалось к жизни, хотелось вволю дышать свежим степным воздухом, но видеть все это, радоваться обновлению и пробуждению природы Нуртазе мешал гнетущий дух канцелярского бюрократизма и чиновничьего самоуправства. В обеденный перерыв они вышли подышать, и Нуртаза с возмущением выпалил:
– Какое мракобесие царит вокруг, Семен! Когда на земле воцарится человечность! Сколько можно терпеть…
Тут Семен предостерегающе приложил палец к губам и, взяв под руку горячего делопроизводителя, повел на небольшую прогулку подальше от управы.
– Смотри, Нуреке [9], как разбушевалась весна! Как птицы-то заливаются, а! Красота!
Семен сорвал веточку цветущей яблони, откидывая голову, щурясь, с наслаждением стал нюхать нежные бело-голубые цветочки. При этом испытующе, острым, пронзительным, живым взором поглядывал на Нуртазу.
Со стороны эта пара выглядела смешно – худощавый и аскетичный, небольшого роста Семен и богатырского роста, набирающий вес и тело Нуртаза. Ханская стать уже тогда проглядывала в его облике. Немного помолчав, Семен начал:
– Я вижу, ты парень сообразительный, думающий и сопереживающий. Ты неравнодушен к жизни своих сородичей – простых людей… И нам, – остановив Нуртазу, повернув к себе, прямо глядя ему в глаза, Семен продолжил: – И нам такие люди нужны… А кому это нам, узнаешь, приходи… – И Семен назвал адрес и время встречи.
Так Нуртаза сблизился с социал-демократами и все их воззрения принял с радостью. Особенно ему было интересно общение с Мухамеджаном Сералиным [10]. Нуртаза был уже знаком с его книгами – с поэмой «Гулькашима», изданной в Оренбурге в 1903 году. В ней говорилось о трагической любви юноши и девушки, пострадавших от старых, темных обычаев. В поэме «Топжарган» Мухамеджан писал о жизни простых казахов, рассказал о восстании под руководством Кенесары и Наурызбая Касымовых в 30–40-е годы XIX века. Поэтому они быстро нашли общий язык.
Как и Нуртаза, его новые друзья думали о том, что для того, чтобы народ не страдал от невежества, нужно его просвещать. Нужно открывать людям глаза. В страстных спорах убедительный полемист Сералин, как настоящий учитель, убедительно говорил:
– Главная беда казахского народа – кочевой образ жизни. Об этом говорили и Чокан Валиханов, и Ибрай Алтынсарин. Прошли те времена, когда казахи вели полукочевой образ жизни. К прошлому возврата нет. И не стоит сожалеть об этом. Теперь, чтобы выжить, нам необходимо жить в поселках и городах. И заниматься тем, чем занимается оседлое население. Нужно бороться с отсталостью в быту и общественной жизни. Необходимо внедрять современное обучение, бороться с теми, кто твердит о том, что казахи не могут существовать как нация.
Нуртаза, вдохновленный этими идеями, рьяно взялся за самообразование, стал единомышленником новых друзей. Но этой окрыленности положила конец первая революция 1905 года. После ее подавления заработала машина репрессий. Семена Ужгина как «отравленного духом революции» сослали, Мухамеджан полностью отдался журналисткой деятельности. А Нуртазу за дружбу с демократами, за вольнодумство уволили с работы с запретом трудоустройства в Кустанайском уезде.
После этого он поступает в четырехлетнюю Русско-казахскую учительскую семинарию в городе Оренбурге. Закончив учебу, он проникся просветительскими идеями Абая Кунанбаева. Почти все его стихи, высказывания об образованности, о роли просвещения он знал наизусть. Нуртаза, как и Абай, считал, что для движения вперед нужно все лучшее брать у русских. Ведь и Абай говорил так: «Нужно учиться русской грамоте. Духовные богатства, знания, искусство и другие несметные тайны хранит в себе русский язык. Чтобы избежать пороков русских, перенять их достижения, надо изучить их язык, постичь их науку. Потому что русские, узнав иные языки, приобщаясь к мировой культуре, стали такими, какие они есть. Русский язык откроет нам глаза на мир…»
Десять лет работы учителем стали целой вехой в жизни Нуртазы. Ему нравилось наполнять людей знаниями. Видеть, как простой, униженный, безвольный человек, не умеющий ни читать, ни писать, на его глазах преображается. Становится полноценным, мыслящим и самостоятельным.
Еще будучи совсем молодым идеалистом, он всей душой верил, что только революция сможет помочь построению справедливого мира. Хотя теперь – в свете последних событий уже и сам начинал в этом сомневаться.
Поэтому простые вопросы Забиры с болью отозвались в душе Нуртазы – в правильном ли направлении они идут, не предают ли они – партийные работники – идеалы революции?
После этого разговора и просьбы Забиры помочь бедному мальчику Нуртаза видел в глазах дочери немой вопрос – как, когда? Из-за дочери впервые пошел на маленькое должностное «преступление» – упросил начальника отдела кадров взять на работу уборщицей помещений министерства его «знакомую».
Через некоторое время, когда между Забирой и Алешей установились доверительные отношения, она рассказала ему о предложении отца. Сначала Алеша ничего не понял и как обычно набычился. На что Забира, улыбнувшись, сказала, что она сама поговорит с его матерью. Так и сделали. Поначалу мама Алеши так же, как и сын, ничего не поняла и смотрела на Забиру с непониманием и неприятием. Она привыкла к пренебрежительному к себе отношению – была ершистой и закрытой. Но, увидев, что эта хорошо одетая и, по всему видно, ни в чем не нуждающаяся девочка искренне хочет им помочь, открылась, стала вникать в ее предложение. И когда все поняла, куда ей предлагают устроиться, засияла, как солнышко, на глазах преобразилась – из неприветливой, отстраненной и измученной жизненными передрягами женщины превратилась в добрую и понятливую. Забира никогда в жизни не видела таких благодарных и счастливых глаз.
Больше года Забира не видела Алешу. Отец, как и обещал, устроил его маму в министерство, она оказалась очень добросовестной и толковой работницей. И очень благодарной – при каждой встрече с «благодетелем» она расплывалась в доброй и ослепительной улыбке, чуть ли не кланялась. Но теперь ей больше не нужно было мыть полы в доме, где жила Забира, и Алеша перестал приходить в их двор.
Как-то ученица уже седьмого класса Забира шла домой из школы, любуясь красотами осеннего города. Ей нравилось это время года в Алма-Ате. Летом хоть и было тепло, много солнца и зелени, но было очень душно. А осенью дышалось легко – с прохладцей воздух освежал, неяркое осеннее солнце высвечивало все красоты увядающих деревьев и кустарников вдоль улиц. Это был разноцветный ковер. Пирамидальные тополя отливали лимонным, осины багровели, березы играли желто-оранжевыми оттенками. Среди них яркими аккордами краснели кустарники таволги, арчи. Обнажаясь от листвы, удивляли своими причудливыми изгибами и растопырками-ветвями насаждения саксаула. А на земле и тротуарах догорал свой короткий век ковер из листвы всех оттенков от лимонно-желтого, оранжевого, бордового и до красно-коричневого. И над всей этой красотой на фоне чисто-синего неба возвышались снежные вершины Алатау.