Копье и кость, стр. 50

Женщина ощутила ледяной ожог в самом сердце, когда где-то рядом с ним и в то же время невообразимо далеко от него упал на землю талисман из горного хрусталя…

В холодном поту Шиада резко раскрыла глаза и рывком села в кровати. Поджала ноги, сотрясаясь от ужаса, вытирая со лба капли, беспомощно хватая воздух ртом. Перепуганный Берад, мгновенно проснувшись, смотрел на жену круглыми глазами.

– Шиада, родная моя, что с тобой? Дурной сон? – Но едва попытался обнять, женщина брезгливо отбросила его руку, соскочила с постели и, накидывая на ходу халат, вылетела из комнаты.

Берад поспешил следом, неустанно, но не слишком громко окликая по дороге. Добравшись до молельни, куда никому, кроме нее, не было входа, согласно договоренности, Шиада заперлась, оставив мужа снаружи мучиться выбором: потребовать открыть дверь или выломать ее к чертям.

По ту сторону жрица оперлась спиной о дверь и, закрыв рот ладонью, сползла на пол, тщетно пытаясь унять судороги по всему телу. Увиденное не сон. Это было. Вот сейчас, в тот самый момент, когда снилось… когда снилось, что Агравейн погиб в бою, он и погиб в нем. Только сейчас стало бело, как полдень Илланы: все, что жрица говорила себе прежде, все, в чем убеждала себя, – ложь. Поганая, дрянная, гнусная, как самое скверное, что таится в тени и часах Шиады, именем которой ее нарекли! Ей удавалось запрещать себе думать об Агравейне только потому, что она всегда неосознанно ощущала его присутствие в этом мире. Жрица научилась жить ожиданием, потому что всегда верила и знала: Праматерь богов и людей сведет их еще.

Это тоже ложь.

Ангоратских жриц отучали от слез намеренно и неуклонно, все годы, пока те из девочек превращались в женщин. И в ту ночь, все последние ее часы до рассвета, в скромненькой комнатке замка на берегу Бирюзового озера рыдала женщина.

Спустя полтора часа вымученный Алай Далхор зашел в спальню. Камин горел, грея в и без того жаркую ночь, пропахшую гарью.

На его веку были проигранные битвы – без них не обходился ни один полководец, – но проигранных войн не было никогда.

Пожалуй, и не было бы, если бы он не потакал собственной гордости и признал: есть ценные, а может, и бесценные люди, которые хамят, наглеют и вообще всячески выказывают свое непочтение. Совсем не обязательно пренебрегать их талантами только потому, что они выбиваются из регламента общего порядка дворца и не опускают взгляда всякий раз, как его покорная дочь. Иногда достоинства человеческого ума до того велики, что перед ними перестают иметь значение все на свете недостатки людского сквернословия.

Хотя не рановато ли Алай зашелся в похвалах? Каким он стал сентиментальным… этот мальчишка еще ничем не доказал собственной ценности, а вот гонором похвастать шанса не упустил!

– Уже здесь? Хорошо. – Царь не здоровался. Упал на кровать, пристально глядя на спинку кресла, в котором сидел гость. Над спинкой только едва-едва торчала черноволосая макушка. Видимо, мужчина неотрывно глядел на огонь.

– Хотите узнать, имею ли я к этому какое-то отношение? – ехидно спросил он.

Да, черт возьми, Алай хотел узнать об этом. Но, несмотря на свое положение, несмотря на прожитый опыт, спрашивать не стал – кажется, впервые столкнулся с человеком, который плевал на все нормы, мог соперничать с ним, Алаем, в выдержке и которого царь совсем не знал, как приручить. Не меньше удивлял и тот факт, что Алаю вообще приходилось строить из себя дипломата и пытаться кого-то там приручать. Господи, а ведь этот молокосос лишь младший отпрыск какого-то там князька из глубинки!

– Хочу узнать, можешь ли ты что-нибудь с этим сделать? – сурово отозвался царь. Незнакомец хмыкнул:

– Помните нашу первую встречу…

– Можешь? – настойчивее повторил царь.

– …Вы тогда верно заметили – я не бог.

– То есть ты бессилен и все твои заверения в собственных способностях и преданности – не более чем бахвальство вздорного мальчишки? – как можно ровнее спросил царь.

Веселость мужчины в кресле мгновенно улетучилась.

– Как пасечник, которому велели собрать мед, перебив всех его пчел.

Алай уронил лоб на руки – кошмар на улицах еще не утих, еще всюду враги, и ночь никак не закончится… Завтра – или сегодня? – Сарват выдвинет требования контрибуции, если не перережет весь род Далхоров. И хорошо, если просто прирежет, ведь у Алая все же три дочери… Сбежать… нет, сбежать Алай не мог. Но битву уже проиграл… Так вот что такое отчаяние поверженного?

– Но все же я бы не стал называть себя бессильным. В конце концов, достаточно для начала сыскать всего пять-десять пчел, и через несколько лет у вас в кладовой будет несколько маленьких бочонков со свежим, еще жидким лакомством. Время – великая вещь, знаете ли, – продолжал незнакомец, как ни в чем не бывало, выставив вперед руку и будто разглядывая ногти на растопыренных пальцах. – Как и золото, оно требует опытных рук. И, как и золото, в опытных руках становится оружием более грозным, чем всякий на свете меч, – и сжал кулак, убрав руку.

– Да ты философ, – зло бросил царь.

Голос незнакомца прошелестел совсем по-змеиному:

– Я бы так не сказал… – Мужчина чуть выглянул из-за спинки кресла, оскалился и почесал щеку с длинным продольным рубцом.

Глава 8

Наутро, обессиленная и измученная, Шиада подошла к окну своей молельни и посмотрела на встающее весеннее солнце. Оно будто померкло. Как все вокруг померкло в кромешной тьме страшного вопроса: «Как жить дальше?» Из небольшой коробочки женщина изъяла крупный черный перстень – все, что ей осталось от архонского принца. Шиада поцеловала кольцо и долго рассматривала.

Не встречая рассвета, не задавая вопросов Всеединой Матери, жрица вышла из комнатки и уныло побрела в спальню. Красные, опухшие глаза не разбирали по дороге никого: слуг, Гвинет, Нелары, брата. Переступив порог, она обернулась лицом к затворенной двери и осталась так стоять.

– Может, расскажешь, что случилось?

Женщина вздрогнула от голоса Берада. Нерешительно повернулась и тихо ответила:

– Дурной сон.

Берад сидел в кресле, скрестив руки на груди. Не будь Шиада измождена, поняла бы, что муж тоже не спал до утра, не находя себе места: костяшки сжатых кулаков белели красноречиво.

– Настолько дурной, что ты рыдала всю ночь? – Трудно сказать, чего в его тоне было больше – нетерпения или гнева.

Шиада продвинулась вглубь комнаты и едва слышно сказала:

– Мне надо одеться, Берад.

– Одевайся и рассказывай.

– Очень дурной сон.

Берад не выдержал: подлетел к жене и, схватив за предплечья, встряхнул в надежде взбодрить. Но вместо этого почувствовал, как женщина панически дернулась в его руках. На ее лице отразился неподдельный страх.

– Ты… ты что, боишься меня? – Так и хотелось спросить: «Ты ли? Тебе же вообще плевать и на страх, и на людей!»

Женщина молча дрожала. Вся – как открытая, оголенная кровоточащая рана, что нестерпимо болит и страшится, как бы до нее не дотронулись. Преодолев слабое сопротивление, Берад прижал жену к себе и поцеловал в волосы. Вот оно – первое за их супружескую жизнь мгновение, когда Шиада откровенно нуждалась в его заботе. Ладно уж, нужно подождать, она успокоится. Их, женщин, поди пойми, чего ревут.

Прошло немало времени, прежде чем Шиада притихла. Наверное, от осознания, что позволяет облегчать свои страдания человеку, в общем-то ставшему их причиной.

Отстранилась и достала платье.

– Я помогу тебе, – вызвался супруг. Шиада не протестовала. – Ты так и не ответила, что тебе снилось, – проговорил Берад, шнуруя корсаж.

– Дурной сон.

Женщина села к туалетному столу и взяла в руки гребень. Провела по волосам. Не заметила, как комнату покинул разгневанный и раздосадованный муж. Даже не обернулась, когда в ее спальню опять кто-то вошел.

– Позволь мне, – раздался теплый голос брата.