Копье и кость, стр. 37
– Да, понимаю, – ответила танша. Отлично она понимает – дед в курсе, что у нее за спиной куда больше трех тысяч.
Бану отпила воды. Тот факт, что, вопреки ожиданиям Ниитасов, за обедом женщина предпочла вину именно воду, явно вызвал недовольство сиреневых, но под общим настроением придурковатости Идена атмосфера пока царила не более чем смущающая.
– Понимаешь, значит. Это хорошо, – одобрил дед и замолчал. Он разлепил прищуренные глаза и уставился на Бансабиру, будто проверяя. Танша со скучающим видом бросила на Идена ответный взгляд и вновь принялась пить. Раду и Энума от этого обмена невысказанными мыслями синхронно передернуло – что, черт возьми, тут вообще происходит?!
События больше никак не развивались. Никто не хотел уступать первым. Мысленно вздохнув, Гистасп принял эту участь на себя.
– Полагаю, гарантии ненападения будет достаточно?
– Только если это гарантия, – согласно кивнул Иден, не сводя глаз с внучки. И тут же опять натянул привычную маску, прищурился, разулыбался и повернулся к Гистаспу. – Только если это гарантия, понимаете? А гарантия – она же что? Она гарантирует, верно?
После этой фразы Раду окончательно убедился, что Иден Ниитас – непроходимый дебил, вытаращился на таншу и старался больше не слушать ее идиота-деда.
– А подобрать достойный гарант сейчас так непросто, так непросто. Да, хм-хм.
– Особенно если вспомнить, что одного родственного гаранта вам явно недостаточно, – допив, Бансабира облизнулась. – А молока у вас нет? – буднично спросила женщина.
– Молока? Отчего же, найдем для беременной внученьки. Энум, сходи-ка в кухни!
– А я почему?
– Давай-давай, родной, уважь старика и родственницу, – напутствовал Иден.
Энум что-то проворчал и ушел.
– Так что ты говорила про родственный гарант, а?
– Что его одного недостаточно, – невозмутимо отозвалась тану.
– Одного недостаточно, это правда, – запечалился Иден, впрочем, выглядел он все равно не особо расстроенным. – Хорошо, что у нас такая верная внучка – да и может ли дочка Эданы по-другому относиться к родству? – но ведь твой отец совсем не придает ценности нашим связям. Бедняжка Эдана почти ничего не значила для Сабира.
Как бы Раду ни пытался отвлечься, «идиота-деда» он слышал прекрасно. Ему с Одханом происходящее меньше всего напоминало переговоры. Если так дальше пойдет, они вообще никогда и ни о чем не договорятся! Сколько же можно повторять одно и то же?! Чего ходят вокруг да около? Что этому сморщенному червяку вообще нужно?
– Напомню, что я – уже замужем и уже с тобой в родстве.
– Хм-хм-хм, да-да, я вспомнил. – Брови Идена едва уловимо дрогнули, изображая удивление. – Но видишь ли, ты – любимое дитя моей славной дочери, которое делало ее счастливой. А вот твой ребенок придется мне всего лишь правнуком. Сколько в нем, по-твоему, будет от меня? Немного ведь, правда? Н-да, совсем чуть-чуть. А раз так… – Иден будто опять засомневался. Он все время говорил так, будто сомневался абсолютно во всем, кроме своего хорошего настроения, которое настойчиво пытался внушить окружающим. Возникало чувство, что, наверное, даже отосланные им на казнь подданные или подчиненные идут на плаху с непроизвольным и дерганым оскалом.
– У Энума в скором времени появится внучка или внук, не столь важно. Если родители кузены, родство не такое уж и близкое, разве нет?
Бансабира молчала, обдумывая слова деда, и в лице никак не изменилась, но Гистасп, сидевший по ее правую руку, уловил, что женщина напряглась.
– И все-таки, – подал голос командующий, – достаточно близкое, чтобы быть предосудительным как кровосмешение.
– Вы думаете? Думаете, да, Гистарх? – уточнил Иден.
– Да, – вежливо кивнул Гистасп. – Согласитесь, осуждение в таком варианте неизбежно. Согласитесь ведь? – в тон тану ответил военачальник.
От этого подражания Раду вздрогнул и перевел на командующего круглые глаза, хотя до того успешно размышлял над тем, что Энум как-то подозрительно долго ходит за молоком для танши.
Бансабира напряглась – чертов Гистасп, иронизирует тут как ни в чем не бывало. Попробуй не рассмеяться, когда и так уже довольно непросто сохранять безучастное выражение лица!
– Ну а какое нам дело до осуждения, спрашиваю я вас? Что они посмеют сказать против союза, прошившего поперек половину Яса?
– Дело не в этом, – подала голос тану. – Я не стану распоряжаться жизнью нерожденного ребенка или делать из него ставку в союзе. В конце концов, мы оба можем не выжить.
Из-под ресниц Идена блеснули огни глаз и тут же вновь скрылись в щелках прищура. Дальнейшего можно было не договаривать – именно поэтому он и решил обезопасить себя другим браком, на случай, если с Бану что-то случится. Не в родах – так просто на поле брани. Не может же одному человеку так долго везти в чем-либо! Рано или поздно будет отдача.
Это понимали оба, сообразил Гистасп. Хуже – они поняли это с самого начала. С того момента, как впервые посмотрели друг на друга вблизи, одинаковыми широко раскрытыми глазами травянистого цвета; как осознали свою непроницаемую похожесть, дед и внучка поняли, что, независимо от того, какие цели преследовали прежде, теперь полны решимости сделать только одно – достичь договоренности.
Вернулся Энум. За ним следом шел слуга с подносом, на котором стояло несколько глиняных кружек и кувшин с молоком. Нервным жестом отослав молодого паренька и наполнив сосуды молоком, Энум сам расставил их и предложил один племяннице. Бану поблагодарила, но пить не торопилась.
– Хм-хм. Н-да, видите ли. Пять тысяч Матери лагерей оказались большой трудностью для всего Яса, – мелодично протянул Иден. Дурак, подумал Раду, тану не ведется на лесть. Тан продолжил: – Как думаете, Гистарх, удастся ли вам создавать столько проблем с тремя тысячами?
– Полагаю, да, – невинно отозвался Гистасп. – Просто род проблем придется немного сменить. – Он улыбнулся тану в привычной лучезарной манере. А ведь и этот такой же, осознали присутствующие.
– В любом случае торговать неродившимся ребенком я не стану.
Энум нахмурился – на переговорах позиции не ставят ребром.
– Но над предложением уважаемого дедушки обязательно подумаю.
– Ой, – Иден почти подпрыгнул на стуле, как мальчишка, увидевший что-то крайне интересное, – ты хочешь продолжить завтра? Хм-хм-хм. Завтра, да?
– Хорошие дела в один день не делаются, – ответила Бану. – Мама часто так говорила.
– Твоя мама была умной женщиной. – Иден одобрительно кивнул.
– Давайте хотя бы выпьем за воссоединение. – Было видно, что Энуму это примирение дается большим усилием. Он первым поднял кружку с молоком.
– Да-да, в твоем положении, внучка, молоко очень полезно.
– В моем положении очень хочется отдыхать, – вновь пожаловалась Бану.
– Но, тану, – назидательно произнес Гистасп, – разве не вы просили принести молока? Пить за обедом вино вы не стали, потому что вредно. Но отказаться сейчас просто невежливо.
Праматерь, Раду кажется, или танша немного покраснела.
– И впрямь, – ответила она, отведя глаза.
Все подняли кружки, Бану пересилила себя последней и мигом расцвела.
– За наше воссоединение, дорогие родственники, – и, воздев сосуд, с такой силой столкнулась им с кружками сиреневых, что на две трети наполненный бокал расплескался частью по остальным.
Иден приоткрыл глаза, Бансабира невозмутимо потянула бокал ко рту, а Энум так и замер с кружкой в руке, не зная, как поступить. Гистасп помрачнел, положив ладонь на рукоять меча. Первым нашелся тан:
– Подожди-ка, Бансабира! Тебе нехорошо?
Бану замерла, недоуменно покосившись на деда. Мгновенно отреагировала невестка Энума:
– Думаю, вы правы, дедушка. Наша родственница и правда нехорошо себя чувствует. Вы побледнели, тану. – Отставив напиток, женщина подошла к Бану и отняла у нее кружку, из которой Яввуз так и не успела отпить. – Я все-таки неплохо разбираюсь в таких вещах, давайте я вас провожу. – Женщина взглянула на Идена. Тот едва уловимо кивнул и вновь разулыбался до ушей.