Привет Европа (СИ), стр. 81

Слова любви и слезы счастья

Под знойным солнцем, но в тени

Разгонит жизнь на раз ненастье

Слова любви….слова любви

Ourto

И губы ищут губы

И вот уже нашли

И пламенеют судьбы

И души так нежны.

Глава 29

Марсель, привет тебе Массалия

Утро над Марселем поднималось без лишнего шума, но с достоинством. Сначала посеребрило воду, потом осторожно вытащило из дымки мачты, краны, дальние дома на склонах, белые стены, серые крыши, соборы, башни, портовые склады — и город начал проступать целиком, как фотография в проявителе. Ещё минуту назад он был только силуэтом, большим морским обещанием, а теперь уже смотрел на них в упор. Южный, древний, хитрый, шумный. Такой, которому не надо никому ничего доказывать: он и так видел слишком много людей, слишком много кораблей, слишком много чужих надежд, чтобы размениваться на позы.

Яхта стояла на рейде ровно, чуть покачиваясь на чистой воде, и это покачивание больше успокаивало, чем мешало. Дан сидел у борта с кружкой кофе, глядел на Марсель и не двигался. Удочку он сегодня даже не доставал. Для команды и девчонок это уже было знаком: значит, полез внутрь себя, опять что-то большое думает. Не беда. С ним такое бывало. Не часто, но по-настоящему. Когда он мог вдруг застыть, уставиться куда-то за горизонт, замолчать так, что к нему не стоило лезть даже с самыми правильными словами.

Он почти пришёл.

Мысль была не новой, но сегодня легла особенно тяжело и особенно ясно. Почти. Совсем чуть-чуть. Ещё один рывок — и то, ради чего он втащил себя в этот мир, в эту жизнь, в этот маршрут, приобретёт окончательные формы. Не мечта, не замысел, не ещё одна дерзкая затея, а уже реальность, в которую можно войти ногами. Он почти пришёл.

И это «почти» начинало раскачивать внутри целый хор других образов. Будто одно имя ему давно уже мало. Джокер. Футболист. Древний Рус. Варяг. Викинг. Норман. Наследник. Потеряшка. Аристократ. Музыкант. Он будто примерял когда-то все эти лица — или не примерял, а действительно был ими в каких-то иных разворотах судьбы, которые память не выдаёт целиком, а только подбрасывает осколками. То жёсткий свет севера и стук весел. То бесконечное чувство дороги. То власть. То игра. То магия. То космос. То империи, рассыпающиеся в пыль. То города, которых здесь ещё нет и, может, никогда не будет. И всюду рядом — не войско, не сокровищница, не трон. Цветник.

Он усмехнулся и потёр пальцем край кружки.

Вот это было самым смешным и самым правильным. Какими бы громкими ни были его цели, какими бы большими ни выглядели задачи, если срезать весь героический налёт, останется очень земная и очень упрямая сердцевина: чтобы своим было хорошо. Чтобы родные были в безопасности. Чтобы те, кого он любит, не существовали по краю, а жили в полную силу. Чтобы было ради кого возвращаться и ради кого побеждать. Чтобы счастье было не отвлечённым понятием для плакатов, а делом ежедневным, горячим и конкретным.

И ещё она.

Рыжая. Солнышко. Огонёк.

Он каждый раз, в каждом новом витке, в каждом новом лице угадывал — вот, может быть, сейчас? Может, это она? И каждый раз спустя какое-то время понимал: нет. Эта — своя, любимая, драгоценная, родная, но не та. Та ещё не пришла. В этом мире ещё не пришла, во всяком случае — не полностью, не так, как где-то в глубине он знал и помнил, хотя и не мог бы объяснить, откуда. Странное знание. Почти без доказательств, но с очень крепкими корнями.

Ну и что? Сидеть и ждать призрак? Да ну к чёрту. Он не для того живёт.

Жить надо ради тех, кто рядом. Ради смеха на палубе. Ради того, как они утром сонные, растрёпанные и красивые до головокружения, шлёпают босиком по доскам и ищут его глазами. Ради того, как легко у него оттаивает сердце, когда кто-то из них просто кладёт руку ему на плечо. Ради этого уже стоило жить. Ради этого стоило выигрывать, ехать, строить, ломать прежние границы и ставить новые смыслы.

А она еще придёт, еще не время…он помнил, не в одном из миров еще не наступило то время…

Он моргнул, выныривая из глубины, и увидел их.

Пять фигур у борта. Уже проснулись. Уже заметили, что он опять ушёл в свои бездонные закоулки. Стояли, переглядывались, улыбались. Не тревожно, а понимающе. Они давно выучили его эти состояния. Оля первой махнула рукой.

— Привет, морской мудрец.

Он поднял взгляд, чуть улыбнулся.

— Привет, караул прекрасных женщин.

— Ага, — сказала Наташка. — Сидит, молчит, смотрит. Всё нормально, значит.

— Абсолютно, — отозвался Дан. — Просто проверяю, на месте ли у города душа.

— И как? — спросила Машка.

— На месте. И наглая.

— Значит, понравитесь друг другу, — сказала Лена.

Они рассмеялись, и утро окончательно стало днём.

Дальше всё пошло так, как обычно шло у них на яхте, только от этого «обычно» Дан уже зависел почти как от кофе и футбола. Включилась любимая рутина. Кто-то резал хлеб, кто-то открывал баночки, кто-то разливал чай, кто-то спорил, куда делся нож, который лежал «вот тут же, ну вот тут», и в итоге всегда оказывался рядом с тем, кто громче всех возмущался. На столе быстро выстроилось то самое немыслимое изобилие, которое уже несколько недель сводило всех с ума своей неисчерпаемостью.

Колбаска, сыр, масло, свежий хлеб, зелень, балычок, чёрная икра, красная икра, солёная сёмга, какие-то баночки, которые в добрых домах открывают только по праздникам, а у них почему-то праздником был каждый третий день пути. Дан, усевшись за стол, оглядел это богатство с выражением глубокой подозрительности.

— Нет, ну серьёзно, — сказал он. — Мне кто-нибудь однажды объяснит, откуда это всё берётся?

— Из любви, — невозмутимо сказала Оля.

— Из стратегических запасов родины, — тут же уточнила Наташка.

— С военных кораблей, — добавила уже со смаком. — По ночам.

— Ага, — поддержала Оля. — Боевые водолазы в ластах. Подплывают тихо, стучат в борт: «Товарищ Латин, примите, пожалуйста, колбаску и полкило икры для поддержания формы».

— Это если волнения нет, — поправила Лена. — А если волнение, тогда парашютисты.

Машка тут же вскинула палец:

— И всё под роспись. По накладной. Один батон, две банки счастья, три кило национальной гордости.

Все разом повернулись к Нессе, как к человеку, обязанному внести европейский штрих.

Француженка прищурилась и выдала с самым серьёзным видом:

— А наши тоже всё время пытаются пристроиться. Но то яхтой промахнутся, то лягушек пришлют. А мы такое не едим.

За столом дружно закивали.

— Не едим, — подтвердила Машка. — Мы приличные.

— И громкие, — заметил Дан.

— Это тоже приличие, — отрезала Наташка. — Ешь давай.

— Я, между прочим, пытаюсь понять логистику.

— Ты лучше понимай бутерброд, — сказала Оля и пододвинула к нему тарелку. — У тебя важная задача.

— Какая?

Пять пар глаз уставились на него очень красноречиво.

— Силы, — сказала Лена.

— Для подвигов, — уточнила Машка.

— Для тренировок, — добавила Оля.

— Для любви, — сладко сказала Несса.

— И для футбола тоже, — подвела итог Наташка.

— А я уж испугался, что только для футбола, — пробормотал Дан и послушно взялся за еду.

Когда первый голод был утолен, разговор, как и ожидалось, ушёл в сторону города. Девчонкам нравилось, когда он начинал рассказывать. У него не было манеры лектора. Он не читал справки. Он как будто тут же на месте собирал из фактов образ и бросал его на стол — вот, смотрите, живой.

— Марсель, — начал он, чуть кивнув в сторону берега, — это вообще-то не просто французский город. Это город с таким стажем, что Франция рядом с ним местами выглядит младшей родственницей. Сначала была Массалия. Её основали греки из Фокеи ещё до нашей эры. Приплыли, выбрали место и сделали здесь колонию. И не зря. Бухта удобная, море большое, торговля так и просится в руки.