Привет Европа (СИ), стр. 60

— Ну что, — сказал Дан, откинувшись на спинку стула. — Раз уж мы в Риме, надо отдать городу должное. Потому что Рим — это вообще отдельное явление. Это не просто город. Это человек, который прожил три тысячи лет, все видел, всех пережил, временами сам себя доводил до безумия, но всё равно каждое утро умывается, надевает приличный камень и выходит к людям.

— Начинается лекция, — пробормотала Маша, устраиваясь поудобнее.

— Нет, — сказал Дан. — Это не лекция. Это дружеский инструктаж перед встречей с вечностью.

Он говорил легко, с улыбкой, но как всегда — так, что слушали все.

Он вспомнил и про легенду о Ромуле с Ремом, которых, если верить красивой версии, выкормила волчица. Сказал, что у города, которого в кормилицах волчица, характер другим быть и не мог — дерзкий, зубастый и с претензией на весь мир. Потом повел историю дальше: республика, сенат, легионы, дороги, право, порядок, борьба за власть, заговоры, победы, роскошь, разврат, гении и идиоты в одном флаконе.

— Римляне были очень талантливые люди, — заметил он. — Они умели строить дороги, по которым удобно идти побеждать соседей. Умели делать законы так, чтобы потом полмира на них училось. Умели устраивать зрелища, чтобы народ чувствовал, что империя не зря ест. И, конечно, умели так драться за власть, что любой современный кабинетный интриган рядом с ними — просто мальчик с тетрадкой.

Капитан хмыкнул в кружку.

— А потом, — продолжал Дан, — они стали такими большими, что начали падать под собственным весом. Такое тоже бывает. Империя распухает, внутри жадность, снаружи враги, сверху дурь, снизу усталость. И всё. Западная часть — до свидания. Восточная ещё держится, но это уже другая история.

— А дальше папы римские? — спросила Оля.

— А дальше Рим сделал то, что умеют только по-настоящему великие. Он сменил роль и не умер. Был столицей империи — стал столицей церкви. И опять толпы, паломники, деньги, политика, амбиции, художники, войны, дворцы, заговоры, святые и не очень святые люди. Потом Ренессанс, потом барокко, потом все опять друг с другом поссорились, помирились, передрались, пережили Наполеона, пережили объединение Италии, пережили двадцатый век… И сейчас Рим сидит, пьет свой утренний кофе и делает вид, что ему вообще неинтересно, кто тут временно великий.

— Наглый город, — сказала Наташа.

— Очень, — кивнул Дан. — Но по делу. Он имеет право. Тут камни старше многих государств. Тут можно завернуть за угол и упереться в историю так, как будто она вышла покурить. И при этом тут живут обычные люди, ругаются из-за парковки, спорят о футболе, сушат белье и едят так, будто Бог специально создал помидоры ради Италии.

— А футбол? — спросила Лена.

— А футбол тут как религия с мячом, — ответил Дан. — В Неаполе это страсть. В Риме — гордость и нервы. Тут можно проиграть выборы, можно поссориться с соседом, можно даже опоздать на венчание, но если твоя команда сыграла как тряпка, тебе это припомнят раньше всего.

— Тогда сегодня вам лучше не позориться, — спокойно сказала Маша.

— Нам? — Дан приподнял бровь. — Девочка, ты что-то знаешь о моих планах?

— Я знаю твое лицо, когда ты собираешься кого-то довести до спортивной тоски.

Он только усмехнулся. И все поняли: да, лицо именно такое.

После завтрака они вышли в город, и Рим сразу начал делать то, что умеет лучше всего: одновременно ошеломлять и расслаблять. Узкие улочки вдруг выпускали на широкие площади, древний камень соседствовал с шумом мотороллеров, где-то впереди звонили колокола, за спиной кто-то смеялся, над головой хлопало белье на веревке, а внизу, у тротуаров, шли люди, у которых был такой вид, будто жить в декорациях вечности — дело привычное.

Дан шёл рядом с девушками и смотрел по сторонам с тем спокойным интересом, который у него появлялся в больших городах. Он любил замечать не только парадное, но и живое. Лицо старика у табачной лавки. Мальчишек, гоняющих тряпичный мячик между двумя столбиками. Женщину в окне, которая спорила с кем-то так, словно защищала честь всей семьи, улицы и, возможно, римского права.

— Тут даже ругаются красиво, — сказала Несса.

— Тут всё красиво, — ответила Лена. — Даже трещины на стенах.

— Потому что они старше нашего института, — заметил Дан. — И, возможно, умнее.

Они заглядывали в лавки, задерживались у фонтанов, шли мимо кафе, где пахло кофе, выпечкой и той итальянской легкостью, которую нельзя повторить дома, даже если всё сделаешь правильно. Рим был шумный, но не суетный. В нем чувствовалась старая уверенность. Мол, да, все бегут, все важные, все чего-то хотят. А я тут стою две тысячи лет. Успокойтесь.

У Колизея Дан на несколько секунд замолчал. Не потому что ему нечего было сказать, а наоборот — слишком много.

— Вот ведь, — тихо проговорил он. — Люди во все века любили зрелища. Только раньше выпускали гладиаторов, а теперь — форвардов.

— И кто страшнее? — спросила Наташа.

— Если форвард злой и голодный, еще вопрос, — ответил он.

Девчонки засмеялись, и напряжение ушло. И всё же что-то в нём уже сместилось. Он по-прежнему шутил, шёл легко, отвечал на реплики, но внутри уже начал собираться к матчу. Это чувствовалось по тому, как он чаще прислушивался к себе, как чуть внимательнее смотрел на пространство, как экономил лишние движения. Не нервничал — нет. Просто входил в режим, в котором мир делился на до игры и после.

Когда они поехали к стадиону, Рим уже стал другим. Не туристическим, а футбольным. Встречные машины, шарфы, клубные цвета, разговоры на повышенных тонах, жестикуляция, горячее ожидание. И чем ближе был стадион, тем плотнее становился этот воздух. Неаполь жил футболом как морской шторм. Рим — как спор аристократов, который в любую минуту мог перейти в драку.

У стадиона их машину заметили быстро. Кто-то закричал имя Дана, потом еще кто-то, потом пошла волна. Русского джокера здесь уже знали. После чемпионата Европы его знали вообще везде, где был мяч, трава и хотя бы два человека, готовые спорить о футболе.

Игроки «Нефтяника» встретили его шумно, по-свойски. Обнялись, хлопнули по плечам, сразу начали говорить все одновременно. От команды веяло чем-то прежним, бакинским, своим. Даже в Риме, даже против «Ромы», даже после всех трансферных перемен.

— Ну что, артист, — первым сказал Кадыров. — Не сбежишь?

— Куда я от вас денусь, — ответил Дан. — Вы ж без меня опять начнете мяч жалеть.

— Смотри, — подал голос Лемиш. — Мы уже почти взрослые. Можем и сами издеваться над людьми.

— Почти — это ключевое слово, — невозмутимо сказал Дан.

Он быстро пробежал глазами состав, прикинул, как это будет выглядеть на поле. Основа у «Нефтяника» сегодня выходила такая: в воротах Жидков; в защите Вахабзаде, Рзаев, Рахимов, Федоровский; в полузащите Ширинбеков, Кадыров, Сулейманов, Гусейнов; впереди Ахмедов и Латин. Команда уже была другой. Панчик, Добровольский, Пономарёв, Джавадов — кто уехал, кто ушёл дальше по своей дороге. Сам Дан тоже был уже, по сути, в пути. Но «Нефтяник» оставался «Нефтяником»: быстрым, нервным для соперника, техничным, немного хулиганским по стилю и очень живым.

Тренер пожал ему руку крепко, без лишних слов.

— Первый тайм? — спросил он.

— Первый тайм, — кивнул Дан. — Дальше сами. Но я, если что, не обещаю играть вежливо.

— А я на это и не рассчитываю.

Перед выходом из подтрибунного помещения случилась еще одна короткая, но занятная встреча. Главный тренер «Ромы» Нильс Лидхольм подошёл спокойно, почти элегантно, как и подобало человеку, который видел в футболе не только борьбу, но и структуру. Рядом был и президент клуба Дино Виола — человек с тяжелым взглядом, в котором опыт, деньги и амбиции уживались вполне мирно.

Они обменялись приветствиями. Итальянцы были вежливы, но без холодности. Слишком хорошо понимали, кто перед ними.

— Мы рады видеть вас в Риме, — сказал Виола. — Даже если сегодня вы приехали не к нам.

— Рим трудно проехать мимо, — улыбнулся Дан.