"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 34
Мы доехали до города молча.
Утром первого июля я был в штабе обороны Благовещенска — в том же кабинете Грибского, в его доме. Зарубин и Грибский сидели у стола, перед ними — карта города и река. Я пришёл в шесть утра, не дожидаясь чаю.
Над городом стояло тёплое, тихое утро — без ветра, с лёгким туманом над Амуром. Небо — высокое, голубое, без облаков. На столе — телеграмма от Чичагова, прибыла на рассвете: «Во Владивостоке всё спокойно. Японский флот в порту в обыкновенном составе». То есть южный фронт у меня — пока тих. Пока.
— Какие новости? — спросил я.
— На правом берегу — движение, ваше высокопревосходительство, — сказал Зарубин. — Зорька на батарее видела с полчаса назад: они к воде подвозили орудия. На колёсах, на лафетах. Мне доложили: четыре штуки, среднего калибра.
— Когда начнут?
— Я ставлю — сегодня к обеду. Может быть — раньше.
Я кивнул. Грибский, я заметил, был — очень спокоен. Он сидел в полной форме, белые перчатки лежали на столе, шашка — у бедра. Лицо — было серое, как всегда, но без того внутреннего напряжения, которое у него бывало раньше. Видно, человек сделал свою часть и теперь — ждал.
— Константин Николаевич. Объявляйте эвакуацию.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
Грибский встал, вызвал полицмейстера. Тот появился через пять минут — толстый, краснолицый, с папкой подмышкой.
— Иван Григорьевич. Ввести в действие план «Б». По сигналу — обыкновенный полицейский обход китайских кварталов. С чтением распоряжения о добровольной эвакуации в безопасный лагерь. Везти на наших телегах, под нашей охраной, без принуждения. Кто откажется — оставлять в покое. Кто согласится — выводить за город к десяти часам утра.
— Слушаюсь.
Полицмейстер ушёл.
— Михаил Иванович, — обратился я к Зарубину. — Казачий наряд по плану «Б» — поднимайте.
— Слушаюсь.
Зарубин ушёл.
Мы остались с Грибским в кабинете вдвоём. Грибский ровным голосом сказал:
— Ваше высокопревосходительство. У меня к Вам — вопрос.
— Прошу.
— Простите за прямоту. Что Вам — известно? Я последние дни наблюдаю за Вами. Вы — действуете, как человек, который видел всё это раньше.
Я посмотрел на него. Грибский смотрел на меня. У него — на лице была не подозрительность. Уважение.
— Константин Николаевич. У меня в жизни был хороший преподаватель в академии. Он мне говорил: командир должен иметь привычку видеть в самом мирном моменте — самые тяжёлые варианты. И заранее прикидывать, как с ними справиться, если они придут. Вот я этой привычкой и руководствуюсь.
— Понимаю.
— И ещё, Константин Николаевич. Если что-то пойдёт сегодня не так — я не Вас обвиню. Я обвиню себя. Я — командующий округом, я — приамурский генерал-губернатор, я — наказной атаман трёх войск. Все ответственности — мои.
Грибский на секунду — встал, вытянулся, отдал мне честь. Не служебно, а — уважительно.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
И сел обратно.
В одиннадцать часов утра первый снаряд с того берега упал в Амур.
Я в это время стоял на берегу у пристани, с Зарубиным, смотрел в подзорную трубу на тот берег. Снаряд я увидел до того, как услышал — над водой поднялся столб воды, белый, высокий, в саженях двадцати от нашего берега. Звук дошёл — на полсекунды позже. Тяжёлый, глухой, с раскатом.
— Михаил Иванович, — сказал я, не отрывая трубы. — Открывайте огонь.
— Слушаюсь.
Зарубин поднял руку. Где-то на верхней батарее раздался короткий командный окрик. Затем — наш ответный выстрел. Залп. Снаряд пошёл — над рекой, к китайскому берегу, и упал — за пределами видимости, в самом Сахаляне. Через секунду — поднялся дымок. Попал.
Зарубин позволил себе короткую усмешку.
— Пирогов, ваше высокопревосходительство. Первым же выстрелом.
Началась перестрелка.
Описывать её детально я не стану. Это была — обыкновенная артиллерийская дуэль через реку, на расстоянии в две версты, с обеих сторон по четыре орудия. Длилась она часа два. Мы — попадали лучше, потому что у нас были более точные расчёты. Они — стреляли реже, потому что у них были менее обученные расчёты. К часу дня их огонь стал — редеть. К двум часам — почти затих. К трём часам — на их стороне видно было движение: они то ли убирали орудия, то ли заменяли расчёты.
За это время по Благовещенску прилетело — четырнадцать снарядов. Из них семь — упали в Амур, не дойдя до берега. Шесть — попали в город, причём пять — в безлюдные участки на окраине. Один — попал в дом купца Прохорова на Большой улице, разрушив крыло здания. Сам Прохоров был — в это время в магазине, не пострадал. Жена — тоже. Двое слуг — погибли. Это были — единственные жертвы среди русского населения.
В то же время — по плану «Б» — шёл вывоз китайского населения в лагерь. Полиция читала распоряжение, телеги подъезжали, казачий наряд сопровождал. Большинство китайцев — соглашались, без особого сопротивления; видимо, страх перед перестрелкой был сильнее страха перед лагерем. Сами они, как мне потом рассказал Зарубин, посоветовавшись со старейшинами, отнеслись к идее эвакуации — спокойно. К пяти часам вечера в лагерь было привезено — три тысячи восемьсот двадцать человек. Триста с лишним остались в городе — старики, которые не захотели уезжать, и работники в нескольких кварталах, которых было трудно разыскать в суматохе. Их — оставили в покое, под обыкновенным полицейским присмотром.
К шести вечера орудия с того берега молчали. Зарубин телеграфировал в Хабаровск: «Перестрелка прекратилась. Наши потери в городе — два убитых. Эвакуация выполнена».
Я был — в кабинете Грибского. Сидел, пил чай, смотрел в окно. День шёл к концу, на Амуре стоял красный закат, на правом берегу Сахалян был — видно — повреждён, две постройки горели, дым тянулся в небо. Грибский сидел напротив. Молчал. Я тоже молчал.
В семь часов вечера в дверь кабинета постучали. Вошёл Зарубин — лицо у него было — взволнованное, не обыкновенное.
— Ваше высокопревосходительство. У меня — донесение. Срочное.
— Что, Михаил Иванович?
— У ворот лагеря — толпа казаков. Около двух сотен. Не из моих, не из наряда. Из Благовещенских станичников. Слух прошёл по городу, что в лагере у нас — пятая колонна. Они пришли — с шашками, с винтовками. Требуют — пускай их в лагерь.
Я встал.
Стоял минуту. Грибский тоже встал.
— Михаил Иванович. Сколько у нас на воротах?
— Сорок казаков из конвойной сотни. Вышка — четыре человека. Караульный наряд — десять. Итого — пятьдесят четыре. Против двухсот, которые пришли пьяные.
— Поехали.
— Ваше высокопревосходительство…
— Поехали, Михаил Иванович. Мне надо туда лично.
— Слушаюсь.
Грибский — впервые за день — побледнел.
— Ваше высокопревосходительство. Может быть, Вам не — самому?
Я посмотрел на него. У него — на лице было искреннее беспокойство. Не служебное.
— Константин Николаевич. Это — моё. Я — поеду.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
Я надел фуражку. Артемий, который всё это время сидел в передней, подал мне шпагу — я её взял, опоясал. Вышел во двор. Тарантас уже стоял у крыльца — Зарубин распорядился. Сел рядом с Зарубиным. Гнедые тронули.
Из города мы выехали быстро. По дороге к лагерю было — уже темно, фонари тарантаса бросали свет на пыльную дорогу. На горизонте — впереди — стоял красноватый отблеск, факелы у ворот лагеря.
Чем ближе мы подъезжали, тем громче слышали — гул толпы. Голоса — пьяные, резкие. Кричали — обрывками. «Бей китайцев!» «Они стреляли с того берега!» «Тут они все шпионы!» «Открывай ворота!»
Тарантас остановился в десяти саженях от ворот. Я сошёл.
Перед воротами стояла толпа — действительно около двух сотен казаков, в чекменях, с шашками, с винтовками. Кто-то держал факелы. Лица — не были индивидуальные, в свете факелов, в темноте — это была одна большая красная масса с белками глаз. Между толпой и воротами — шеренга наряда, сорок казаков из конвойной сотни в полевой форме, со штыками, со шпагами. Они — стояли, не двигаясь. Держали ружья, прижатыми к плечу. Это была — последняя стена.