Летняя стажировка с ним (ЛП), стр. 2

Его голос затихает вместе со скрипом шагов в коридоре.

— Увидимся за ужином, Сара.

Сара.

При упоминании ужина мой желудок громко урчит. Неприлично громко.

Его шаги на мгновение замирают, преж

Глава 2

Калеб

Это не та девушка, которую я нанимал.

Я бы никогда не нанял ту, которую захотелось бы трахнуть.

И, Господи, меня влечёт к ней.

Стажёрке, которая должна была приехать сегодня утром, было далеко за тридцать. Женщина из ближайшего городка с уже выросшими и съехавшими детьми, подыскивающая подработку. План был прост: наблюдать, как ведёт себя женщина, как говорит, как готовит. Делать заметки, чтобы суметь правдоподобно написать женского героя. Наблюдение за этой девушкой не даст мне ничего, кроме стояка. Так почему я подыгрываю этой лжи?

Потому что она уже собиралась сказать мне правду. И тогда какой бы у меня остался повод удержать её здесь? Эту девушку с храбрыми зелёными глазами. Эту девушку, от чего-то убегающую и вызывающую во мне инстинктивное желание защитить её. Эту девушку, чей голос звучит так, будто я уже слышал его во сне.

Кто она?

Мои руки сжимаются в кулаки, пока я меряю шагами кабинет. Когда я снимал с неё носки, её ступни были в синяках от бега. Никто не бежит через такую боль, если не убегает от собственного кошмара. И я знаю, каково это. И когда она возразила мне, сказала, что не хрупкая, я тоже это почувствовал. Это упрямое отрицание собственной слабости — перед всеми, даже перед самим собой.

Какая ирония.

Мне нужна была женщина, чтобы изучать отличия между нами.

А вместо этого появилась та, кто слишком похожа на меня.

Хотя физических отличий у неё хватает. Даже покрытая потом и грязью, исцарапанная ветками, она всё равно поражала меня своим гибким телом. Такие хрупкие кости, такие плавные, женственные мышцы. Она младше меня — лет на десять точно, — хотя глаза у неё старой души. Цвет её волос невозможно описать. Её волосы — смесь каштановых, песочных и светлых оттенков — спадали до самой талии.

Растрёпанная. Неукротимая. Красивая.

Какого чёрта я вообще оставил её здесь? Строю всё на лжи, хотя всегда жил по принципу: правда любой ценой.

И если я не смог отпустить её спустя всего час, то с чего я взял, что спокойно позволю ей уйти через две недели?

Со мной что-то не так? Кто вообще испытывает желание к девушке, которая настолько очевидно сломлена? Напугана? От чего-то бежит?

Потому что я хочу от неё не только секса.

Есть что-то ещё.

Эта тихая сила в её глазах схватила меня за горло, пробудила во мне желание защищать. Заставила почувствовать собственничество. Я хочу не просто, чтобы она стала первой женщиной за последние годы. Я хочу быть щитом между ней и тем, чего она боится.

Звук льющейся воды в душе заставляет меня поднять голову.

Она уже голая?

Одной мысли о том, как мыльная пена стекает по её соскам, как мой простой белый кусок мыла скользит между её бёдер, хватает, чтобы член болезненно забился от жара. Под джинсами становится тесно, так сильно, что у меня почти кружится голова. Но девушка истощена и измучена, поэтому мне, чёрт возьми, нужно взять себя в руки.

Заставляя себя сосредоточиться, я бросаю стейки на сковороду и запекаю овощи с огорода. Намазываю масло на хлеб и ставлю тарелку в центр стола, когда она входит на кухню — мокрые длинные волосы, моя обычная белая футболка почти до колен.

То, что она выглядит чертовски молодой, ничуть не ослабляет моего желания, но зато заставляет чувствовать себя последним ублюдком.

Притворяюсь, что не замечаю, как она украдкой смотрит на стопку писем на комоде. Ищет имя, которым можно было бы меня назвать. Имя, которое она якобы уже должна знать.

И всё же мне до странного хочется услышать, как она его произнесёт.

— Садись.

Мой голос больше похож на хриплый скрежет.

— Можешь начинать без меня.

— Спасибо.

Я отворачиваюсь, чтобы ей не было неловко набрасываться на хлеб с маслом. И, как я и ожидал, когда через минуту снова смотрю на стол, половина тарелки уже пуста.

И именно в этот момент я всё для себя решил.

Если какой-то мужчина причинил этой девушке боль, я выпущу ему кишки.

Больше никто и никогда её не тронет.

Господи, как бы я хотел знать её настоящее имя. К утру я бы уже знал о ней всё. У меня достаточно связей в разведке, чтобы провернуть это без особого труда. Но я не могу запросить её официальное имя, не разрушив этот спектакль. И что-то подсказывает мне — ей нужна эта ложь. Нужно спрятаться внутри нашей игры. И по какой-то причине что-то глубоко внутри меня, твёрдое и непреклонное, заставляет дать этой девушке именно то, что ей нужно.

Чувство безопасности.

Останься.

Когда свет падает на её щёку и я понимаю, что грязь оказалась синяком, то ставлю перед ней тарелку со стейком и овощами жёстче, чем собирался. Она вздрагивает, но головы не поднимает.

— Как душ?

Она берёт приборы, явно стараясь есть медленно. Не набрасываться на еду сразу.

— Потрясающий, — отвечает она. — Не хотелось даже выходить.

— Тогда почему вышла?

Уголок её губ дёргается.

— Почувствовала запах ужина.

Мой смех больше похож на глухое хмыканье.

— Хочешь пива?

— О, я ещё не… — Достаточно взрослая. Чёрт. Ей ведь даже не двадцать один. — Да, хочу.

Я достаю из холодильника две холодные бутылки, открываю их и ставлю на стол. Сажусь напротив. Она берёт бутылку, читает этикетку и делает длинный глоток, а я стараюсь не зацикливаться на том, как выглядит её горло, когда она глотает.

— Итак… — говорит она, глядя на меня из-под ресниц. — О чём твоя книга?

Чёрт. Я не ожидал этого вопроса. Я никому ещё не рассказывал сюжет. Но неожиданно ловлю себя на том, что хочу, чтобы она знала. Хочу рассказывать ей что угодно — лишь бы она продолжала смотреть на меня.

— Про бывшего армейского рейнджера. После десяти лет службы он возвращается домой к жене, которая его больше не узнаёт. В его родном городе происходит убийство, и из-за ПТСР ему начинает казаться, что он мог совершить его сам во время провала в памяти. Он и его жена… они…

— Что?

— Не хочу, чтобы это звучало как любовный роман. Это не он.

Она выгибает бровь.

— Просто скажи.

Я колеблюсь.

— Они как бы заново узнают друг друга, пока расследуют убийство.

— О. — Она непринуждённо подносит бутылку к губам. — Там будут поцелуи?

— Нет, — твёрдо отвечаю я. А потом добавляю: — Может быть. Ещё не решил. Если и будут, то совсем немного.

— Мудро. — Она улыбается, откусывая морковь. — Никто не любит поцелуи.

Я делаю пометку: женщины иногда позволяют мужчинам чувствовать себя победителями. Ну, по крайней мере, эта — точно.

— Эм… — Она ёрзает на стуле, и я понимаю, что слишком долго смотрел на её красивый рот. — Ты сказал, что книга была не твоей идеей. Чьей тогда?

Теперь уже мне становится не по себе.

— Моего врача.

Я беру вилку, но она так и зависает над тарелкой. Я больше не вижу еду — только вспышки цвета. Хаос звуков: выстрелы, лопасти вертолёта, крики.

— Я слишком многое привёз с войны. Он решил, что мне поможет переключиться на что-то другое. На вымышленный мир.

Она перестаёт жевать. Её зелёные глаза становятся мягче, внимательнее.

Я не выдержу её сочувствия. Как и чьего-либо ещё.

Поэтому меняю тему.

— Надеюсь, ты не против, если я буду наблюдать за тобой и делать записи.

— Нет, — тихо отвечает она спустя несколько секунд. — Я ведь… для этого и здесь.

— Да. Именно для этого.

Между нами повисает тяжёлая пауза. Она выглядит такой юной и беззащитной, утонувшей в моей футболке, что вопрос срывается с меня резким хрипом:

— Откуда синяк на лице?

Позволь мне убить того, кто это сделал.

Её вилка с грохотом падает на тарелку, выскальзывая из побледневших пальцев.