Таксист из Forbes 6 (СИ), стр. 45

На букве «Р» палец остановился.

«Романов Д. А. Фильтры. 97-й».

Орлов откинулся в кресле и позволил себе вспомнить. Вспоминать это он любил — как удачную партию, выигранную без единого хода.

Осень девяносто седьмого. Он тогда носил майорские погоны и сидел в кабинете с видом на заводской забор. Романов пришёл к нему сам — худой инженер под сорок, из вежливых. Арендовал угол в цеху умирающего завода, собирал там промышленные фильтры и ухитрялся их продавать. К нему наведались ребята из бригады, работавшей тогда по всему району, посчитали его оборот на пальцах и дали неделю на размышление. Инженер размышлять не стал и понёс заявление в милицию.

Заявление Орлов принял. Выслушал и пообещал разобраться. Папка легла в ящик стола, и делать с ней Орлов не собирался ровным счётом ничего: лезть в дела этой бригады из-за инженера с фильтрами мог только идиот, а идиотом он не был даже в молодости.

А через три недели бригаду накрыли. Целиком, в один день — москвичи из РУБОПа полгода вели её по совсем другому эпизоду и наконец собрали урожай. Район выдохнул. Орлов прочитал сводку, подумал полчаса и набрал номер.

«Дмитрий Андреевич? Вопрос ваш закрыт. Работайте спокойно».

Романов приехал в тот же вечер, с коньяком и с мокрыми глазами. Коньяк Орлов не взял. Сказал: сочтёмся, жизнь длинная. И аккуратно, прямо при госте, вписал фамилию в блокнот. Жест этот он к тому времени уже отработал до блеска — люди понимали его без перевода и помнили дольше любых расписок.

С тех пор прошло без малого тридцать лет. Романов из угла в цеху вырос в «РомТех» — справку Орлов запросил ещё на прошлой неделе, и справка радовала. Оборот сто восемьдесят миллионов, допуски, выигранные тендеры, безупречная кредитная история. Единственный учредитель. Разведён, детей по базам не значится, наследников не просматривается, самому под семьдесят. Покупать такие компании бессмысленно: с уходом хозяина из них уходит главное. В такие компании нужно входить. Мягко, через старую благодарность, сначала деньгами на оборотку, потом совместным участием в паре тендеров — а дальше доля сама попросится в руки. Схема была обкатана на других фамилиях из этого же блокнота и сбоев не давала.

Про то, как заходить, Орлов думал недолго. Романов — человек старой закалки: долги помнит и скандалов не любит. Давить на такого грубо — только портить материал. Сначала обед, воспоминания, тост за девяносто седьмой. Потом, как бы между делом, вопрос про оборотные средства — у производственников с оборотными вечная беда, а деньги у Орлова как раз высвобождались из мусора и просились в работу. Дальше совместная заявка на какой-нибудь скромный тендер, для пробы пера. А через год Дмитрий Андреевич сам не заметит, как будет согласовывать с ним состав совета директоров. Наследников у человека нет, компанию оставить некому — по-хорошему, Орлов ему ещё и услугу окажет. Он любил сделки, в которых сам себе казался благодетелем.

Про серпуховского таксиста с его гаражами Орлов в эти дни почти не вспоминал. Тема была закрыта: поставки согласованы, экспансия остановлена, парень оказался умнее, чем положено таксисту, но на карте области он занимал клетку размером с ноготь. Промышленное направление лежало в другой папке и в другом масштабе. Пересекаться этим двум папкам было негде.

Орлов подвинул телефон и набрал номер из справки. Ответили после третьего гудка — голос немолодой, ровный, с лёгким вопросом в интонации: номер был Романову незнаком.

— Дмитрий Андреевич? Добрый вечер. Орлов беспокоит, Вадим Сергеевич. Из девяносто седьмого года.

В трубке стало тихо, и по этой тишине Орлов понял: вспомнили. Такие вещи не забываются, он на это и рассчитывал все тридцать лет.

— Вот и славно, что помните. Я, знаете, старею, сентиментальным делаюсь — старых знакомых перебираю. Дела у вас, слышал, идут прекрасно. Рад, искренне рад. Надо бы повидаться, Дмитрий Андреевич. Посидим, поговорим о жизни. Долг ведь, как известно, платежом красен, а у нас с вами долг старый, выдержанный. Такие — самые ценные.

Он слушал ответ, кивал и улыбался в пустом кабинете. Блокнот лежал на столе раскрытым, и напротив фамилии Романова появилась свежая пометка карандашом: «Обед. Четверг».

Глава 20

Несколько дней пролетели одним длинным тёплым днём. Утром кофе и сводка от Толяна, вечером Лера и чемоданные страсти. Я поймал себя на том, что перестал просыпаться в пять сорок по внутреннему будильнику паранойи. Организм решил, что в отпуск можно собираться заранее.

Чемодан Лера достала заранее — серебристый сундук на четырёх колёсах, размером с холодильник из Гениной хрущёвки. Она выкатила его на середину спальни, откинула крышку и начала носить к нему стопки. Стопки шли волнами: сначала светлое, за ним цветное, следом что-то шёлковое и обувь в отдельных мешочках.

Я сидел на краю кровати и минут десять честно молчал. Потом сломался.

— Лер. Мы едем на восемь ночей.

— Я в курсе. Вместе же выбирали.

— Восемь ночей — это купальник, тебе туника, мне вон твои ананасовые шорты, ну и паспорта с карточкой. Всё. Остальное там продаётся, стирается или отменяется за ненадобностью.

Лера выпрямилась над чемоданом с купальником в руках и вздохнула. Громко, педагогически.

— Ага, — сказала она. — Купальник и туника.

— Ну а что ещё?

— Платье на случай ужина в ресторане. Второе платье — на случай, если первое надоест. Аптечка, потому что твоё «там продаётся» — это аптека на тагальском языке и в сорока минутах на лодке. Крем до солнца, крем после солнца, крем от солнца и крем вместо солнца. Плащ, там сезон переменчивый. Обувь на вечер и обувь на камни. Шляпа.

— Шляпа, — повторил я.

— Шляпа, — с нажимом подтвердила она и уложила купальник к двум предыдущим. — Ген, ты пол жизни возил людей в аэропорт. Неужели ни разу не видел, как выглядит нормальный женский чемодан?

Видел. Женские, мужские, по семь штук на семью из трёх человек. А ещё я в прошлой жизни летал с одной сумкой через полмира, потому что остальное встречало меня на месте — заботами людей, получавших за это зарплату. Говорить об этом я, понятно, не стал.

— Сдаюсь, — сказал я. — Вопросов больше не имею.

— Вот и умница. — Лера присела на корточки, утрамбовала стопку ладонью и улыбнулась куда-то внутрь чемодана.

Эмоции на ней в эти дни было любо-дорого смотреть. Ровный тёплый янтарь с золотыми искрами по краю — как мёд, в котором размешали немного солнца. Человек ждал отпуска всем организмом, и организм отвечал взаимностью.

Я взял с тумбочки её список — бумажный, от руки — и дописал внизу печатными буквами: «ГЕНА. ШОРТЫ. ШЛЁПКИ. ПАСПОРТ. ВСЁ». Лера заглянула через плечо, фыркнула и поставила напротив галочку.

Толяну я звонил по утрам, с Лериной террасы. Сводки шли скучные, и это была лучшая новость: записи плотные, «Щит» катается по графику, серых машин у бокса нет, Миша сдал зачёты и требует новых задач.

В среду я решил, что хватит слушать доклады в одни ворота.

— Толь, вопрос есть. Стратегический. Время найдётся?

— Для стратегического найдётся. — На фоне звякнуло железо и стихло: отошёл от подъёмника. — Ну?

— Смотри. Гаражи мы выкупили, и стоят они мёртвым грузом. Ангар — это семь миллионов и непонятно сколько месяцев. А стены с землёй есть уже сейчас. Пройдись с Палычем по всем четырём, прикиньте, какие живые: у кого крыша держит, а у кого проводку тянуть заново. Живые — задействуем, не дожидаясь ангара.

— Под что задействуем?

— Под людей. Если есть на примете толковые парни на слесарку — подбирай. Запись у нас стоит на три дня вперёд, клиентов разворачиваем, а каждый развёрнутый клиент — минус выручка и плюс сарафан конкурентам. Заодно прикинь по оборудованию, что нужно на каждый бокс, хотя бы вчерне.

Толян умел молчать по-рабочему — я почти слышал, как у него в голове шуршит калькулятор.

— Есть два жестянщика, — выдал он наконец. — Гриша и Саня, пересекался с ними в Чехове, мужики с руками. Кузовщина и покраска, рихтуют оба как боги. У них аренда конская, хозяин цену ломит, они полгода воют. Дай им нормальные условия — перейдут не думая. А кузовной цех, шеф, это отдельные деньги. К нам после ДТП постоянно стучатся, и мы разводим руками.