Таксист из Forbes 6 (СИ), стр. 34

— По пунктам. — Он загнул палец. — Первое, срочное. Утром — фиксация. У Елены ссадина на запястье, вы видели?

— Видел.

— И я видел, хоть она её рукавом прятала. Утром едем в травмпункт, здесь, в Москве, фиксируем. Плюс её заявление: угроза убийством, статья сто девятнадцатая. Двое несовершеннолетних… — он осёкся, — виноват, дочь несовершеннолетняя, сын уже взрослый. Оба свидетели. Соседи наверняка слышали, дом не в чистом поле стоит. Подавать будем грамотно, с дублем в прокуратуру, чтобы в Серпухове бумага не испарилась, как в прошлый раз испарилось заявление Светланы.

— В Серпухове у него полиция ручная.

— В Серпухове — да. Поэтому серпуховской полицией мы ограничиваться не будем. — Ройтман загнул второй палец. — Второе, главное. Развод. И вот тут, Геннадий, начинается музыка. Семьдесят процентов «Драйв-Сервиса» оформлены на Олега Константиновича. Если доля приобретена в браке — а по срокам, думаю, так и есть, я проверю даты регистрации, — то это совместно нажитое имущество. При разделе Елене отходит половина. Тридцать пять процентов компании.

Я поставил чашку. Вот теперь картинка сложилась целиком, и она мне нравилась.

— Корпоративный конфликт изнутри, — сказал я медленно. — Совладелец с тридцатью пятью процентами имеет право на документы. На всю отчётность, на все договоры. А прокуратура как раз запросила его финансы за три года.

— Именно. — Ройтман позволил себе улыбку, узкую, как разрез ножом. — Сейчас Дроздов от проверки отбивается, тянет, теряет бумаги, его московский адвокат за пятьдесят тысяч в час пишет отписки. А представьте, что внутри компании появляется участник, который сам, добровольно, с полным правом несёт документы куда следует. Елена жила с этим человеком много лет. Она знает, где у него что лежит, лучше его бухгалтера. Дом, кстати, тоже делится. И машины. И тот строящийся комплекс на месте вашего сгоревшего сервиса — я посмотрю, на кого оформлена земля.

Меня качнуло — от усталости и от масштаба разом. Дроздов своими руками, одним пьяным вечером, запустил механизм, который отгрызёт от него половину всего. Мы месяц строили осадные башни, а он взял и сам открыл ворота изнутри.

— Есть нюанс, — сказал я. — Согласие Елены. Она вчера ещё хотела просто уйти тихо. Война через раздел — это годы, это суды, это он будет огрызаться.

— Будет, — согласился Ройтман. — Поэтому решать ей, и давить я не стану. Но вот что я вам скажу по тридцатилетнему опыту. Женщина, которая ночью подпирает дверь стулом, спасая детей от мужа, наутро просыпается другим человеком. Тихо уйти хотят те, кто ещё боится. Она сегодня свой страх израсходовала. Посмотрим утром, но ставлю на то, что она скажет «да» раньше, чем я закончу объяснять.

— Третье, — сказал я. — Депутатство.

— Третье — депутатство. — Он кивнул. — Ночной дебош с заявлением по сто девятнадцатой — это конец политической карьеры в любом городе размером меньше Москвы. Горсовет его сожрёт с удовольствием, у него там конкуренты застоялись. Тот же Корнилов, который вас репостил. Достаточно, чтобы информация дошла до прессы, и…

— Вот тут стоп, Герман Аркадьевич.

Он поднял бровь. Я помолчал, подбирая слова. Про Захарова я рассказывать не собирался — ни имени, ни ведомства, ничего. Но учитывать его было надо.

— Есть человек. Из структуры, скажем так, серьёзной. Настолько, что спорить с ней у меня желания нет. — Я смотрел ему в глаза. — Этот человек недавно дал мне понять, что Дроздов у его людей на карандаше. И попросил, дословно, «без фейерверков». Депутат кому-то там наверху ещё интересен. Живьём и на свободе, до поры.

Ройтман откинулся, сцепил пальцы. Индиго вокруг него потемнело на тон — он думал, и думал быстро.

— Понятно, — сказал он наконец. — Тогда прессу дозируем. Никаких бомб, никакой Анны Игоревны с расследованием на разворот — пока. Заявление, травмпункт, развод, раздел — всё это тихие процессуальные вещи, они фейерверком не считаются, это просто гражданин защищает семью и имущество. Против такого ваш серьёзный человек возражать не должен. Наоборот. — Он усмехнулся. — Ослабленного фигуранта брать удобнее. Мы им, можно сказать, дичь подкармливаем.

— А папка?

— А папка меняет назначение. — Он кивнул в сторону сейфа. — Была тараном, станет щитом. Светлану, как договаривались, не трогаем ни при каком раскладе, это условие железное. Но если Олег Константинович в процессе развода решит играть грязно — давить на Елену, прятать активы, подкупать судью, — папка ложится на стол переговоров. Мне хватит показать ему опись содержимого. Он умный человек, когда трезвый. Поймёт.

Я допил кофе. За окном Тверская начинала сереть — до рассвета оставалось всего ничего. Голова гудела, но сквозь гуд пробивалось редкое чувство хорошо сходящегося пасьянса.

— Значит, так, — подытожил я. — Утром — травмпункт и заявление. Параллельно вы запускаете развод и считаете раздел. Пресса молчит до отмашки. Елена с детьми живёт у вас, пока не найдём вариант спокойнее. Светлана вне игры. Папка в сейфе. Всё остальное Дроздов доделает за нас сам — с его-то темпераментом и его-то похмельем.

— Формулировка исчерпывающая. — Ройтман встал, прошёл к окну. — Знаете, Геннадий, что мне во всём этом нравится больше всего? Мы ведь ничего ему не подстроили. Ни одной провокации, ни одной подставы. Он всё сделал собственными руками. Сжёг ваш сервис, изнасиловал девочку, потерял жену, устроил дебош. Мы просто аккуратно подставляем корзины под то, что с него сыплется. — Он обернулся. — Я в профессии тридцать лет, и такие дела — редкость. Обычно приходится хоть немного пачкаться. Тут — стерильно.

— За стерильность заплатил Лёха Курочкин, — сказал я. — Так что я бы не радовался вслух.

Ройтман помолчал. Кивнул.

— Справедливо. Прошу прощения. — Он вернулся к столу, записал что-то в ежедневник. — По пожару, кстати, тоже сдвинем. Показания Елены о делах мужа плюс её статус в разводе — у следователя Таракановой появятся новые основания. Лосев в СИЗО, Семён под подпиской, а теперь ещё и жена фигуранта готова говорить. Цепочка до заказчика короче не бывает.

— Если Елена согласится.

— Согласится. — Он закрыл ежедневник. — Она мать. Дроздов вчера напугал её детей. Такое, Геннадий, женщины не прощают вообще никогда. Он мог украсть у неё что угодно — молодость, деньги, тридцать лет жизни. Но он полез к детям. Всё, приговор он себе подписал сам, мы только оформим.

Глава 16

Проснулся я оттого, что у меня не стало шеи.

По ощущениям — вместо неё за ночь вставили ржавую водопроводную трубу. Я лежал на диванчике для посетителей в кабинете Ройтмана, скрюченный буквой «зю», щекой на кожаном подлокотнике, и в окно било утро. Часы на стене показывали двадцать минут девятого.

Последнее, что я помнил, — как присел «на минутку», пока Герман Аркадьевич дописывал что-то в ежедневник. Присел, привалился к спинке, моргнул. Дальше шёл обрыв плёнки. Минутка удалась часов на пять.

Кроссовки мои стояли у диванчика ровненько, носок к носку. Сверху я был укрыт клетчатым пледом. Подозреваемый по обоим эпизодам имелся только один, и воображение отказывалось рисовать мне эту картину даже с разбега: адвокат с Тверской стягивает обувь с храпящего таксиста и накрывает его пледиком. Ладно. Придёт счёт за услуги — поищу там строку «няня, ночная смена», и всё встанет на свои места.

Я сел, покрутил головой. Труба в шее поскрипела и нехотя согласилась ещё денёк поработать позвоночником. Мигрень ушла совсем, осталась только ватная гулкость, как после длинного перелёта. Для человека, у которого во вчерашний день уместились столько событий, я чувствовал себя оскорбительно неплохо.

За стенкой звякала посуда. Детский голос спросил что-то, женский тихо ответил. Жизнь в офисе шла уже вовсю, один я валялся тут, как студент после сессии.

Ройтман обнаружился в приёмной — свежий, гладко выбритый, в другой рубашке. Будто и не он в четвёртом часу ночи раскладывал со мной по пунктам чужой развод.