Таксист из Forbes 6 (СИ), стр. 33

Минут десять ехали молча. Потом Елена заговорила — тихо, глядя в затылок моему креслу.

— Он приехал около одиннадцати. Пьяный, как тогда. С порога начал орать. Про Российскую. Про квартиру. — Она сглотнула. — Что квартира пустая, что платила я, что он всё выяснил. Что я крыса, что я его предала, что я… — Голос споткнулся. — Дальше не буду при детях.

— Не надо, — согласился я.

— Он схватил меня за руку, я вырвалась. Он полез в сервант, начал бить посуду. Сервиз мамин, тридцать лет стоял. — Она сказала это ровно, и вот от этой ровности мне стало не по себе больше, чем от слёз. — Потом пошёл в туалет, а я… я даже не думала. Просто захлопнула и стул подставила. А потом позвонила вам.

— Правильно позвонили.

— Он там остался, — сказала дочка вдруг из своего угла. Тонко, надтреснуто. — Он же выберется. Он злой будет.

— Выберется, — подтвердил я, глядя на дорогу. — Проспится на полу, встанет с головой как чугунный радиатор и обнаружит пустой дом. И знаешь, что он сделает первым делом?

— Что?

— Испугается. — Я поймал её взгляд в зеркале. — Потому что он всю жизнь пугал других, а теперь всё перевернулось. Такие, как твой папа, страшные только пока их боятся. Вы перестали. Всё, его главный инструмент сломался.

Дочка помолчала, переваривая. Синие иглы в ней потихоньку начали таять — не все, лишь по краям. Сын смотрел в окно, и стальная плёнка на нём чуть отпустила.

— А куда мы едем? — спросил он.

— В Москву. К адвокату. Герман Аркадьевич Ройтман, лучший из тех, кого я знаю. У него в офисе есть где переночевать, там охрана, и туда ваш отец не дотянется даже трезвый и с разбега. — Я перестроился, обходя фуру. — Поспите, а утром будем думать головой, а не нервами.

— Адвокаты ночью не работают, — буркнул сын. Недоверие в нём было здоровое, пацанье, и мне оно даже понравилось.

— Этот работает. Я его разбудил, и он уже едет в офис. — Я усмехнулся. — За что мне потом придёт счёт, от которого я поседею. Но оно того стоит.

Сын хмыкнул. Первая человеческая реакция за всю дорогу.

Дальше километров тридцать ехали в тишине, и тишина эта менялась на глазах. Дочка уснула первой — привалилась к матери, и синий лёд в ней растворился до тонкой дымки. За ней поплыл сын, честно боровшийся со сном минут пять и продувший всухую. Осталась Елена. Она не спала — сидела, обнимая обоих, и смотрела в темноту за стеклом.

— Геннадий, — сказала она совсем тихо, чтобы не разбудить детей. — Светлана. Он же теперь…

— Светлана в безопасности. Далеко, под охраной поселка, и следов туда нет. — Я говорил так же тихо. — Он нашёл пустую квартиру и вашу оплату. Всё. Дальше ниточка обрывается.

— Точно?

— Елена. Мы эту ниточку сами обрезали, тремя пересадками. Так что точно.

Она выдохнула. И вот тут по чёрной кайме прошла первая трещина — сквозь неё проступило салатовое, слабенькое, как рассада в марте. Облегчение. На языке у меня металл разбавился чем-то травяным.

— Я всё думала, что успею. — Она говорила в темноту, не мне даже. — Дети разъедутся к лету, я подготовлюсь, уйду тихо, по-умному. А оно вот как. Посреди ночи, в тапках.

— По-умному редко получается, — сказал я. — Жизнь вообще плохо читала наши планы. Зато вы ушли живая и с детьми, а это главный пункт любого плана. Остальное — техника.

— Техника, — повторила она. И, помолчав: — Я вам этого не забуду, Гена. Что бы дальше ни было.

Аналитик внутри меня встрепенулся и застучал костяшками: инсайдер по Дроздову теперь наш насовсем, привязка личная, прочнее любого контракта. Я его выслушал и попросил заткнуться. Женщина в тапках, с двумя спящими детьми, только что вырвалась из горящего дома. Считать её активом я буду потом. Если вообще буду.

— Спите, — сказал я. — До Тверской ещё час. Я разбужу.

Она не уснула, конечно. Но глаза закрыла, и чёрная кайма к московским огням истончилась до серой полосы. Терпимо. С серым люди живут.

Тверская ночью была подсвечена, как витрина, и так же пуста. Я припарковался во дворе делового здания — Ройтман скинул мне код от шлагбаума, пока мы ехали. В двух окнах на четвёртом этаже горел свет.

Охранник на входе был предупреждён, сверил мою фамилию со списком и кивнул на лифт. Дети шли сонные, дочка вцепилась в материн рукав. Елена несла сумку сама, отказавшись отдать.

Ройтман встретил нас в коридоре у дверей офиса. Свежая рубашка, ни следа сна на лице — как будто глубокая ночь была его обычным приёмным временем. Аура индиго, глубокая и ровная, и на языке у меня возник чай с лимоном. От одного его вида становилось спокойнее, я это ещё по первой встрече помнил.

— Елена, полагаю. — Он коротко наклонил голову. — Герман Аркадьевич. Проходите, у меня всё готово.

Офис оказался больше, чем я его помнил по дневному визиту. За приёмной и кабинетом обнаружился коридор, а в нём — две двери, за которыми были обычные жилые комнаты. Кровати, застеленные свежим бельём, шкаф, в нише — кухонька с чайником и микроволновкой, дальше душ. Ройтман перехватил мой взгляд.

— Не удивляйтесь, Геннадий. Я это спланировал ещё при ремонте. Во время больших процессов я сам тут живу неделями — домой ездить бессмысленно, четыре часа сна дешевле тратить здесь. — Он открыл дверь второй комнаты. — Ну и клиенты бывают разные. Некоторым по ходу дела становится опасно ночевать по своим адресам. Так что помещения обжитые, не пугайтесь.

— Мы не пугаемся, — сказала Елена. — Мы сегодня лимит испуга выбрали на год вперёд.

Ройтман посмотрел на неё с коротким профессиональным интересом — так, наверное, ювелир смотрит на камень, который принесли в газетке, а он оказался приличным.

— Это хорошо, что вы шутите. Значит, работать сможем. — Он показал рукой. — Дети — сюда, вы — в соседнюю. В холодильнике еда, чайник горячий. Заприте дверь изнутри, если так спокойнее, хотя внизу охрана и на этаже сигнализация. Утром поговорим обстоятельно, а сейчас — спать. Это, кстати, распоряжение адвоката. Им положено подчиняться.

Дочка уже плыла — сын довёл её до кровати, буркнул нам «спасибо» и утащил сумки. Елена задержалась в коридоре. Постояла, глядя на нас двоих, и салатовая рассада в её ауре разрослась, забирая остатки серого.

— Я не знаю, что говорят в таких случаях, — сказала она.

— Спокойной ночи, — подсказал Ройтман. — В таких случаях говорят «спокойной ночи». Остальное — завтра.

Она кивнула и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок. Я стоял и слушал этот щелчок, и было в нём что-то окончательное — как точка в конце очень плохой главы её жизни.

— Кофе, Геннадий? — Ройтман уже шёл в кабинет. — Судя по вашему лицу, вам нужен либо кофе, либо реанимация, а реанимации у меня увы нет.

Кабинет у него был из тех, где даже воздух казался юридически выверенным. Полки с томами, стол без единой лишней бумажки, два кресла для посетителей. Ройтман поставил передо мной чашку, себе заварил чай — с лимоном, я даже не удивился, — и сел напротив. Часы на стене показывали десять минут четвёртого.

— Ну-с. — Он отпил и поставил чашку. — Давайте разбирать, что мы имеем. А имеем мы, Геннадий, подарок. Скверно упакованный, с ночным дебошем и перепуганными детьми, но тем не менее подарок.

— Я примерно так и подумал по дороге, — сказал я. — Но хочу услышать вашу раскладку.

— Извольте. — Он откинулся в кресле. — Мы с вами месяц строили тихий сценарий. Папка в сейфе, разговор с глазу на глаз, сложение полномочий по состоянию здоровья, отъезд. Красиво, чисто и без шума. Этот сценарий сегодня ночью умер. Пьяный человек, выламывающий дверь с криком «убью», в тихие сценарии не помещается. — Он поднял ладонь, предупреждая. — И слава богу. Потому что тихий сценарий имел один дефект, который меня грыз с самого начала: он оставлял Дроздова целым. Уехал бы, отсиделся, вернулся через три года под другой вывеской. А теперь целым он уже не останется.

— Разбирайте по пунктам, Герман Аркадьевич.