Таксист из Forbes 6 (СИ), стр. 15

Я повертел в голове том-ям. Заманчиво, но нет. Кокосовое молоко, паста чили, лемонграсс — и мой гастрит мне этого вечером не простит. Карбонара куда безопаснее. И ей понравится, я знал.

На кассе добавил пучок рукколы, помидоры черри и бутылку приличного белого для Леры. Себе — клюквенный морс в стекле, раз уж алкоголь мне почти заказан. Ну а там как уже получится.

Расплатился, загрузил пакеты в багажник.

К коттеджному посёлку Леры я подъехал почти одновременно с ней. Её серебристый кроссовер вкатился в ворота передо мной, я следом. Тёмная «Камри» Володи притормозила у обочины, мигнула фарами и укатила — рабочий день безопасника на этом, видимо, заканчивался.

Я припарковался, заглушил мотор. Лера уже выходила из машины — в рабочем, в строгом сером, с собранными волосами и усталостью в плечах после офиса.

Я подошёл, приобнял. Она прижалась, обхватила меня в ответ, и мы постояли так. Долго, наверное с минуту. Просто стояли посреди двора, и я чувствовал, как с неё медленно сходит дневное напряжение.

Интерфейс выдал ровный тёплый янтарь, без единой ноты тревоги. На язык уже привычно легла мягкая карамель.

— Ну что, — сказала она наконец, не отстраняясь. — Будешь кормить голодную даму?

— Буду, — сказал я. — Пошли.

На кухне у Леры всё было дизайнерское и в основном бесполезное — мраморный остров, медные кастрюли на крючках, которыми, по-моему, ни разу не пользовались. Я скинул куртку, закатал рукава рубашки и принялся раскладывать продукты по столу.

— Так, — сказал я, открывая бутылку вина. — Твоя задача — сидеть вон там, на табурете, пить вино и не мешать. Изредка можно восхищаться.

— Какой деспот. — Лера налила себе бокала, забралась на высокий табурет у острова, подобрала под себя ногу. — А я думала, помогать буду.

— Можешь натереть пармезан. Если обещаешь не съесть половину в процессе.

— Не обещаю.

Я поставил большую кастрюлю с водой на огонь, бросил соли — хорошо так, по-настоящему, вода для пасты должна быть как море. Пока закипало, нарезал бекон тонкими брусочками. Положил на сухую сковороду, без масла, на средний огонь. Сало начало вытапливаться, по кухне поплыл запах жареной грудинки, и Лера за моей спиной издала что-то среднее между стоном и смешком.

— Гена, это нечестно. Я с обеда не ела. И то — там был лишь перекус.

— Терпи. Хорошее быстро не бывает.

Я разбил в миску яйца — два целых и пару желтков сверху, для густоты. Натёртый Лерой пармезан отправил туда же, перемолол щедро чёрного перца, размешал вилкой до однородной кремовой массы. Никаких сливок. Сливки в карбонару кладут только варвары и рестораны для тех, кто не знает разницы.

Спагетти ушли в кипяток. Я выставил таймер в голове — минута до состояния аль денте, недоварить самую малость, оно потом дойдёт в сковороде.

— Ты так уверенно всё это делаешь, — сказала Лера. Она уже не подкалывала, смотрела внимательно. — Откуда таксист умеет готовить карбонару?

Я на секунду замер над сковородой.

— Жизнь научила, — сказал я, и это была чистая правда. — Один умный человек когда-то сказал мне: если хочешь что-то понять в стране, ешь её еду и готовь её сам. Я много где побывал.

Это тоже была правда. Просто побывал не Гена.

— Загадочный ты, — пробормотала она, но без нажима. Отпила вина.

Спагетти я выловил щипцами прямо в сковороду с беконом, не сливая полностью, плеснул туда же полполовника крахмальной воды. Снял с огня — это важный момент, на огне яйцо свернётся в омлет, и вся магия пропадёт. И только потом, на снятой сковороде, влил яичную смесь, быстро вращая спагетти щипцами. Соус схватывался, обволакивал каждую нить, становился глянцевым и кремовым.

— Тарелки, — скомандовал я.

Лера спрыгнула с табурета, подала две подогретые тарелки — я попросил их сунуть в духовку заранее, на минимальный огонь. Она сделала все, как нужно.

Я разложил пасту, крутя её щипцами в аккуратные гнёзда. Сверху — ещё пармезана, ещё перца, пару брусочков самого хрустящего бекона для красоты.

— Всё. Садись, пока горячее.

Ели мы за маленьким столом у окна, не в большой парадной столовой. Так было уютнее.

Лера намотала спагетти на вилку, отправила в рот — и закрыла глаза.

— Так, — сказала она, прожевав. — Я выхожу за тебя замуж. Прямо сейчас. Из-за пасты.

— Серьёзный мотив.

— Самый серьёзный из возможных. — Она подцепила ещё. — Гена, это правда вкусно. Не «вкусно для холостяка». Просто вкусно. В ресторане на Патриках за такую тарелку три тысячи берут и ещё нос задирают.

— В ресторане на Патриках в неё сливок нальют, — сказал я. — И всё испортят.

Янтарь её ауры стоял ровно, плотно, тёплый до самого края. Без расчёта, без подспудной тревоги, без той серой ряби, что висела на ней первое время после нашего знакомства, после Кирилла. Чистый человек напротив, которому хорошо. Мне от этого самому делалось хорошо так, что слегка отпускало в груди.

Мы говорили о ерунде. О её работе, о том, как смешно секретарша Маша всё ещё боится перепутать сорта кофе. Я рассказал про Мишку и мужика на «Крузаке» с гнутым диском, и Лера хохотала, прикрывая рот рукой.

— Пацан-то твой растёт боец, — сказала она.

— Растёт. Я в его годы был, наверное, наглее. Но он догоняет.

Про утреннюю встречу с Орловым я не сказал. И про вчерашнего майора не сказал. Не за этим столом, не сегодня. Сегодня был вечер карбонары, а не сводок с фронта. Захочет — расскажу потом, что можно.

Она подливала себе вина, я цедил морс. В какой-то момент она, не глядя на меня, накрыла мою руку своей на столе. Просто положила ладонь сверху и оставила. Я перевернул кисть, переплёл пальцы.

— Спасибо, что приехал, — сказала она тихо. — Я сегодня весь день на этих контрактах сидела, думала, сдохну от тоски. А ты позвонил «солнце моё» — и всё, я как дура три часа до вечера считала.

— Не дура, — сказал я. — Ты соскучилась просто, наверное.

— Это банально.

— Это правда. Банально и правда — это не всегда одно и то же. Кстати, я тоже.

Посуду мы помыли вдвоём. Я мыл, она вытирала и расставляла, и периодически мы пихались бёдрами у раковины, как два подростка. Потом перебрались в гостиную, к камину.

Я разжёг огонь — берёзовые дрова занялись быстро, затрещали, и по комнате пошло сухое живое тепло. Лера принесла плед, опустилась на ковёр рядом со мной, прижалась плечом. Мы смотрели на пламя и почти не разговаривали. Слова кончились, и хорошо, что кончились, — остались только тепло огня, тяжесть её головы у меня на плече и медленная карамель на языке.

Интерфейс в этот вечер вёл себя странно. Он не лез вперёд, не выдавал галлюцинаций. Просто давал ровное, спокойное знание: ей хорошо, ей тепло, она здесь и сейчас вся со мной. И когда тёплый янтарь стал густеть, наливаться изнутри оранжевым, медленным и плотным, я понял это раньше, чем она шевельнулась.

Я повернулся к ней. Она подняла лицо. В отблесках огня глаза у неё были тёмные, глубокие.

Дальше слова были не нужны совсем. Я чувствовал её всю — каждое её движение за секунду до того, как все случилось, каждое желание раньше, чем она успевала его осознать. Где замедлить, где не торопиться, где просто быть рядом. Никакого страха, который ещё недавно прятался под её желанием, в этот вечер не проступил ни разу. Только густое тёплое золото, в котором мы оба и растворились.

Потом мы лежали на том же диване в гостиной, под пледом, огонь в камине уже давно прогорал до углей. Лера дышала ровно, уткнувшись мне в плечо, уже почти во сне.

— Гена, — пробормотала она.

— М?

— Ты иногда будто читаешь меня. Прямо насквозь.

Я улыбнулся в темноту.

— Просто внимательный, — сказал я.

— Угу. — Она зевнула. — Внимательный он. Спи давай, внимательный.

И уснула.

Я лежал, смотрел на затухающие угли и слушал её дыхание. День получился длинный. Утром — Орлов с его стальной аурой и тридцатью процентами, которые я не отдал. Днём — Романов с его предложением чая с чабрецом, до которого я обязательно доеду. Вечером — мы с Лерой. Карбонара, камин, и любимый человек под боком.