Бесконечный лес: Под хвостом у кролика (СИ), стр. 71

В этот момент до нас донёсся громкий, пронзительный голос одного из зазывал. Это был тощий магозверь, похожий на крысу, в пёстром, но потрёпанном кафтане. Он стоял на ящике рядом с самой большой клеткой и вовсю расхваливал свой «живой товар», раскинув руки, будто приглашая к богато накрытому столу. Его тюрбан был криво завязан, из-под которого торчали погрызанные уши.

— Не проходите мимо, почтеннейшие! Лысые макаки прямо с другого берега величественной Инугавы! Обращённые и необращённые! Толстые и тощие! Сильные, крепкие, для тяжёлой работы! Молодые и красивые — для дома, для уюта и даже, хе-хе, для постельных утех! Цены более чем демократичные! Налетай, не стесняйся!

— Сюда гляди! Свежий привоз, здоровые экземпляры! Цена отличная на товар заграничный! Поспеши, налетай, деньгу доставай! — прилетел крик с другой стороны от другого торгаша, который и правда смахивал на горделивую обезьяну с золотой цепью на шее.

Воздух, который секунду назад пах лесом и дымом, теперь казался густым от запаха пота, страха и чего-то металлического — может, крови, а может, просто ржавчины на замках.

Я медленно опустил взгляд на Ако. Кролик, будто почувствовав это, подняла на меня свой. В её огромных глазах читался шок, отвращение и растерянная вина.

— Цивилизация, говоришь? — тихо, беззлобно, но с ледяной горечью спросил я.

— Ну… Я… — Ако потупила взгляд, её уши беспомощно обвисли.

— Ладно, — перевёл я дух. — Идём в трактир. Тут нам делать нечего.

Мы попытались протиснуться сквозь толпу, чтобы обойти это отвратительное зрелище. Народу здесь и вправду было видимо-невидимо — покупатели, зеваки, просто любопытные. Настолько много, что мне, с моими габаритами, едва хватало места, чтобы спокойно продвигаться вперёд.

И в этот кое-как век я почувствовал себя… незаметным. Почему незаметным? Прохожие то и дело наступали мне на ноги, толкались в бок, отмахивались, даже не глядя. Многие, впрочем, после этого бросали в мою сторону скупые, рассеянные извинения, но дело-то было не в вежливости. Я как будто стал частью фона. Не то чтобы меня игнорировали намеренно — просто не видели. И в какой-то момент это стало дико раздражать. Чтобы не сорваться, не начать расталкивать эту толпу по-настоящему, я схватил Ако за запястье и, почти не глядя, потащил за собой к краю площади.

Однако, когда мы наконец выбрались из самого плотного людского водоворота, то тут же напоролись на другое, не менее тошнотворное зрелище. Оно вполне могло бы стоять в одном ряду с имперской сушкой.

У самого края площади, в тени огромного дерева, стояла небольшая группа. В центре внимания была девушка в вычурном платье с высоким меховым воротником, из которого торчали чёрные перья. Сперва мне показалось, что она из какого-то птичьего племени, но затем я заметил бледно-зелёную, переливчатую чешую, покрывавшую её шею и доходившую до высоких скул. И глаза — с вертикальными, тонкими, как щели, зрачками, холодными и бездушными. Лицо незнакомки было безупречно красивым, но скорее напоминало изысканную, хладнокровную маску, на которую опрокинули целое ведро ледяного высокомерия.

Перед ней на коленях дрожала другая девушка. Судя по лохмотьям, едва прикрывавшим её тело, и по тусклому, но новому металлическому ошейнику на шее, она была рабыней. Тонкая, почти изящная цепочка вела от ошейника к руке знатной особы, которая держала её с небрежной расслабленностью, словно поводок от непослушной собачки.

— Г-госпожа, молю вас! — всхлипывала рабыня, её голос был полон животного, унизительного страха. — Пощадите! Я не могу… я не хочу…

— Кажется, твоя игрушка не в духе, — усмехнулся высокий волчара, стоявший поодаль. Он был одет в дорогой тёмно-синий сюртук, который резко контрастировал с его диковатой внешностью. Рядом с ним, будто живой аксессуар, стоял молодой парень в одной лишь набедренной повязке, с таким же ошейником и пустым взглядом.

Ящерица даже бровью не повела. Сохраняя свою ледяную, беззубую улыбку, она скользнула взглядом по волку, а затем снова вернула его к дрожащей девушке у своих ног. Её голос прозвучал тихо, почти ласково, но от этого становилось только страшнее.

— Я попросила чего-то невыполнимого, милая? — спросила она. — Может быть, мне стоит… помочь тебе?

Не меняя выражения лица, она свободной рукой достала из глубокого декольте своего платья маленький фиолетовый стеклянный флакончик. Она протянула его рабыне, держа его лишь указательным и средним пальцами.

— Один глоток. Всего один, — прошептала ящерица, и в её голосе зазвучала фальшивая, сладкая жалость. — И жизнь станет проще, дорогуша. Ты просто превратишься в очередную милую, послушную Бумку. Не останется никаких сожалений, никакого страха, никакого… стыда. Один глоток, — она повторила, медленно облизнув тонкие губы. — И твоя жизнь изменится к лучшему.

Девушка вздрогнула всем телом, будто её ударили током. Её глаза, полные слёз, с ужасом смотрели на флакон, будто на свернувшуюся змею.

— Я… я не хочу, — выдохнула она, и в этих словах была последняя, жалкая крупица её воли.

Улыбка на лице ящерицы ни на йоту не дрогнула. Только зрачки сузились ещё сильнее.

— Тогда, — сказала она тем же ровным, ласковым тоном, — встань на четвереньки, как положено, и подставь свой… бесхвостый зад. Это ведь не сложно, правда? — закончила она, сохраняя дружелюбный тон, а после добавила более резким и уже без прежней фальшивой улыбки: — Или я прикажу залить тебе его в глотку силой.

Парочка зевак, наблюдавших за сценой, громко загоготали. Один, толстый барсук в потёртом жилете, тыкнул пальцем в сторону рабыни.

— Да выставь ты уже сраку-то! Чего тянешь? Она же у тебя не денег взаймы просит!

— Ха-ха-ха! Верно! — подхватил второй, и его смех был таким же грубым и беспричинным.

Ящерица снова натянула свою холодную улыбку. Она слегка потянула за цепочку, заставив ошейник на шее девушки дёрнуться.

— Ну… — протянула она, и в её голосе звучало театральное разочарование. — Мы все тебя ждём, милая.

Было видно, как внутри девушки сейчас что-то окончательно и бесповоротно ломалось. Не просто рушилось — это было похоже на то, как хрустит и мнётся лёд под огромным давлением. Её воля, её стыд, её последние крохи достоинства — всё это сминалось, скручивалось в тугой узел, лопалось и разлеталось на осколки, которые уже никогда не сложить обратно.

Я не до конца понимал, о чём говорила ящерица и что именно находилось в том фиолетовом флаконе, но по дрожи в теле рабыни, по дикому ужасу в её глазах было ясно — это было страшнее смерти. Страшнее любого физического унижения. Это было окончательное стирание самой себя.

И она выбрала унижение.

Рабыня, не поднимая головы, медленно, будто каждое движение давалось невероятной ценой, сделала то, что от неё требовали. Переместила вес, опустила локти на пыльную землю, приняв устойчивое положение на четвереньках. Пальцами, дрожащими так, что они едва слушались, она задрала края своей жалкой набедренной повязки, обнажив бледную, испачканную кожу. А затем просто уткнулась лицом в ладони, и из её сдавленной груди вырвался тихий, прерывистый, безнадёжный звук, больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческий плач. Этот звук потонул в гоготе и одобрительных выкриках толпы.

— Похоже, мы нашли тебе новую Бумку! — с одобрением хохотнул волчара в сюртуке и дружески хлопал по плечу своего молчаливого раба. — Ну что, Густав? Вперёд, дружок! Оторвись по полной, раз уж гостья такая щедрая!

Парень по имени Густав, до этого момента стоявший как статуя, отозвался на прикосновение. Он двинулся вперёд с неестественной, механической плавностью. Его лицо оставалось абсолютно пустым, взгляд — стеклянным и направленным в никуда. Он словно был не живым существом, а сложной куклой, у которой нажали нужную кнопку. Без единого звука, без тени выражения, он опустился на колени позади дрожащей девушки, и они буквально начали… ну… сношаться. И это было отвратительно.

— Ци-ви-ли-за-ция… — как-то само собой сорвалось с моих губ.