Бесконечный лес: Под хвостом у кролика (СИ), стр. 68

— Ай!

— Скотина!

— Ой!

— Шисят лет!

— Ай! А-яй-яй-яй!

И под аккомпанемент бабкиного яростного брюзжания и приглушённых вскриков деда мы продолжили свой путь по дороге к Лысой Пятке. Ако шла впереди, её уши торчком выражали безграничное самодовольство, а я плёлся сзади, чувствуя себя одновременно и виновником, и жертвой этого сюрреалистичного спектакля. Мой хер, получив свою порцию публичного внимания, наконец начал понемногу сдавать позиции, но чувство глубокого, всепоглощающего стыда и абсурда оставалось со мной.

Но! Случившееся натолкнуло меня на одну, как мне показалось, гениальную и занимательную идею. Удар ниже пояса, так сказать. В переносном смысле, конечно. Пока что.

— Кстати, — начал я как можно небрежнее, глядя куда-то в сторону от её дразнящей фигуры. — У тебя же, кажется, семья в Грибной Шляпке живёт, да?

Ако снова замерла. Не просто остановилась — она будто окаменела на месте. Её спина выпрямилась в струнку, а затем она медленно, очень медленно, как механизм с плохой смазкой, повернулась ко мне всем корпусом.

— А что? — её голос прозвучал тихо и опасно. Взгляд её прищуренных глаз, холодных, как голубой лёд, встретился с моим.

— Я… подумал, — продолжил я, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутренне уже ликовал от найденного рычага давления. — Твоим родителям будет интересно послушать про то, как их дочка по лесам ходит. Без… нижнего белья.

Тишина вокруг нас не просто воцарилась — она треснула, как тонкий лёд, и в образовавшуюся трещину задул лёгкий, робкий ветерок. Настолько лёгкий, что казалось, будто он сам не до конца уверен, стоит ли ему сейчас вообще находиться в этом квадратном метре.

Я заметил, как у Ако дёрнулся левый глаз, а следом — одно кроличье ухо. Оно резко прижалось к голове, а потом снова встало торчком.

— Повтори, — попросила она таким тоном, будто я только что предложил сжечь её родную деревню дотла.

— Говорю: губы обветришь, а гигиенической помады у нас нет, — хохотнул в ответ.

Нет, понимаю, что аргумент про родителей — так себе, ниже плинтуса. Но, блин, я уже просто не знал, как заставить эту засранку надеть обратно эти чёртовы трусы! Мне, конечно, нравился вид её голой задницы — отрицать это было бы лицемерием. Но это… неправильно! Не-пра-виль-но! И точка. По лесу надо с топором наготове ходить, а не с жопой наголо!

Тем временем Ако резко сорвалась с места. Она подбежала ко мне быстрыми, отрывистыми, почти яростными шажками и встала так близко, что её нос почти уткнулся в мою грудь. Затем она запрокинула голову, уставилась на меня снизу вверх своими огромными, теперь полными не детской обиды, а взрослой, леденящей ярости глазами, и тихо, но так чётко, что каждое слово врезалось в сознание, прошипела:

— Если ты сделаешь это… Если ты хоть слово скажешь маме… То я тебе клянусь. Клянусь своими ушами, хвостом и всеми своими предками-кроликами. Ты больше никогда-никогда-никогда, десять раз никогда, даже если будешь на коленях ползать и молить, не увидишь мою задницу голой. Никогда. Даже случайно. Я буду носить балахон до самых пяток. Ты понял меня, Гриз?

О как.

Нет, понять-то я понял… Или не понял. То есть она как бы… Подожди, надо сообразить. Если я сейчас скажу, что «понял», то очевидно капитулирую и проиграю. Если скажу «не понял» — всё равно проиграю, потому что выгляжу как полный идиот, которому нужно разжёвывать очевидную угрозу. Если останусь стоять на своём и продолжу шантажировать мамой — то проиграю с треском, потому что тогда эта задница и правда навсегда скроется в балахоне.

Мозг лихорадочно заработал, ища лазейку.

— Может… компромисс? — выдавил я первое, что пришло на ум, надеясь, что это звучит хоть немного убедительно.

— Компромисс? — переспросила Ако. Её голос потерял ледяную остроту, в нём появилось лёгкое, заинтересованное любопытство. Хвост сзади небрежно дёрнулся.

— Ну… давай так: сейчас ты надеваешь трусы. А снимаешь их, например… не знаю… Когда в туалет пойдёшь. Или мыться… — Я запнулся, чувствуя, как мысль уходит в опасные дебри. — Или… ночью.

— Ночью? — Бровка на её лице плавно поползла вверх. — Зачем мне снимать трусы ночью, Гриз?

Я поджал губы, глубоко вдохнул, медленно выдохнул, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Бросил взгляд на ближайший куст в поисках вдохновения. Куст был глух и нем, помощь не предлагал.

— Можно… без сложных вопросов? — попросил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Сложных вопросов? — Она склонила голову на плечо, и в её глазах снова заплясали знакомые огоньки злорадства. — Я просто пытаюсь понять условия нашей договорённости. Это же компромисс, да? Значит, должны быть чёткие правила.

— Слушай… — Я провёл рукой по лицу, сдаваясь. — Давай просто дойдём до твоей проклятой кумихо в целости и сохранности. Эта местность мне не знакома, и мне тут под каждым камнем, в каждом шорохе мерещится опасность. Я пытаюсь довести нас обоих живыми, а твоя… — Я запнулся, подбирая слова.

— Моя? — Подсказала Ако, и уголок её губ дрогнул.

— Твоя… попа, — Выдохнул я, чувствуя себя полным кретином. Какой же я тактичный, охренеть можно. — Твоя попа, она отвлекает. Очень. Хвост особенно.

Ако молча выслушала. Потом её взгляд медленно, неспешно опустился вниз, к уровню моего пояса, где моё собственное состояние красноречиво противоречило моим же словам об опасности. Она тихонько кашлянула в кулачок, но я успел заметить, как её щёки слегка порозовели. Затем она сделала маленький изящный шажок назад, будто давая мне пространство.

— Ладно, — Наконец сказала она, и в её голосе прозвучала неподдельная, почти милостивая уступка. — Я поняла твою… озабоченность безопасностью. Пусть будет компромисс.

В общем, мне удалось уговорить Ако перестать кривляться и надеть наконец трусы. Зачем-то. Ну, то есть… ради безопасности. Точно! Ради безопасности. И чтобы перестать мучиться от постоянного, назойливого стояка, который теперь, в отсутствие видимого стимула, наконец начал отступать.

Мы шли дальше, и чем больше углублялись, тем выше и мощнее становились деревья и тем сильнее менялась обстановка. Я сейчас, наверное, скажу глупость, но мне показалось, что лес с каждым шагом становился более сказочным и необычным. Даже зеленоватый сумрак приобрёл голубой, а местами сиреневый оттенки. Стоит отметить, что Ако на эту тему вообще не беспокоилась.

— Слушай, — снова заговорил я, невольно понижая голос и озираясь по сторонам. — А что, если… Что, если твоя кумихо не сможет нас расколдовать?

Вопрос повис в воздухе.

— Хе-хе, конечно же сможет! — тут же отозвалась Ако, но в её голосе теперь не было прежней безоговорочной уверенности. — Она могучая! И добрая! И… и умная. Она обязательно поможет.

— Нет, я тебе верю, — сказал я мягче. — Но просто… что, если не сможет? По какой-то причине. Ты не думала на эту тему?

— Я… э-э… — Ако подняла на меня взгляд, и в её широких голубых глазах я увидел ту же самую, потаённую мысль, которая, видимо, тоже иногда посещала её по ночам. Затем она снова ушла в себя. — Не знаю. Наверное… пойдём в столицу. Там наверняка есть сильные маги. Мы же не можем так жить всегда, да? — она попыталась улыбнуться, но получилось как-то криво. — Хех, это же невозможно.

— Ага, — вздохнул я, глядя на её прижатые уши. — С ума сойти можно.

— Точно-точно! — подхватила она уже с какой-то отчаянной энергией, будто пытаясь загнать чёрные мысли обратно. — Рехнуться просто! Вечно рядом торчать!

— Да, — снова вздохнул я.

— Да, — тихо, почти шёпотом, вздохнула Ако в ответ.

И мы пошли дальше по гигантской мрачной аллее, объединённые не только проклятием, но и этой новой, тихой, тревожной мыслью о будущем, в котором, возможно, не было простого решения.

Таким образом, вскоре мы наконец вышли к проклятой Лысой Пятке.

Нет, я, хоть убей, не понимаю, кто у них придумывает такие голимые названия. Ужас какой-то.