Бесконечный лес: Под хвостом у кролика (СИ), стр. 67

Она сделала это медленно, плавно, почти театрально. Спина выгнулась, а рука протянулась к маленькому синему цветку у края тропы. И в этот самый момент её розовый пушистый хвостик шустро вырвался из-под края юбки, приподняв ткань ещё на опасный сантиметр.

Закусив язык, я затаил дыхание. Взгляд сам собой скользнул по изогнутой линии её спины, задержался на округлых упругих ягодицах, спустился к стройным, но сильным бёдрам… Она стояла вполоборота, поэтому ничего сверх меры разглядеть не получилось. Я выдохнул только тогда, когда она, наконец, выпрямилась, держа в руках злосчастный цветок, и понесла его дальше, слегка покачивая бёдрами в такт шагам. Это покачивание было едва заметным, естественным, но теперь оно казалось мне умышленным, отточенным, а главное, очень подлым оружием.

В общем, как бы мне ни было стыдно в этом признаваться даже самому себе, но кроличья задница Ако оказалась… чертовски, до неприличия привлекательной и настолько притягательной, что игнорировать даже это простое, естественное покачивание при ходьбе стало фактически невозможно.

Я уже битый час слюнями давлюсь. Уже молчу про стояк, который стал моим постоянным спутником, настырным и неудобным, как камень в сапоге. Если так пойдёт дальше, клянусь, догоню эту дурнину и забью её до смерти своим же хером, чтоб неповадно было так изводить!

— Фу! Срамота! — наконец не выдержал я, пытаясь её пристыдить, когда вместе с брошенным через плечо цветком прилетел её хитрый, полный чистейшей издёвки кроличий взгляд.

— Не нравится, хех, — сладко пропела она, — не смотри.

И пошагала дальше, нарочито, преувеличенно виляя бёдрами так, что у меня в глазах потемнело.

— Грёбаный кролик… — в очередной раз прошипел я себе под нос, стискивая зубы.

— Ты что-то сказал? — тут же донёсся её весёлый, как колокольчик, голосок.

Забыл, что у этой пигалицы слух, как у летучей мыши.

Шумно, с силой выдохнул через нос и пошёл следом.

Наша прогулка через Бесконечный Лес продолжилась в таком странном, извращённом и поистине бесстыдном формате. Я — идущий сзади, обозлённый, сведённый с ума простым покачиванием заячьего зада. И Ако — воплощение невинного кокетства, которая периодически «случайно» наклонялась за ягодкой, поправляла несуществующую складочку на юбке или просто потягивалась, выгибая спину так, что у меня в глазах плыло. Это была самая изощрённая и молчаливая пытка из всех, что мне довелось испытать.

В какой-то момент обстановка начала сильно меняться. Ничего не могу сказать о мелких растениях, но деревья… Они стали значительно выше, их стволы толще, а кроны раскидистей. Непривычная обстановка немного помогла отвлечься от виляния задницей Ако, но ненадолго. Просто теперь к тлеющему чувству возбуждения добавилось зудящее беспокойство. Из-за плотной растительности над головой количество света значительно уменьшилось, погружая тропу в зеленоватый сумрак, и тем не менее это не мешало мне следить за кроличьей жопкой. Непривычный пейзаж, виляние жопки, вызывал ощущение опасности, заставлял инстинкты работать и быть настороже, реагируя на каждый звук, виляние жопки, шорох и виляние жопки. Может показаться, что я сильно зацикливаюсь на вилянии жопки, но это не так.

Ещё через пару часов, которые показались вечностью, мы всё же вышли к той самой дороге, о которой рассказывала Карла. Это была не широкая трасса, выложенная камнем, а скорее просека, припорошенная листвой, вытоптанная колеями от телег и утрамбованная ногами. По наставлению сороки мы повернули налево. Открытое пространство и смена обстановки немного разрядили напряжение, и я решил сделать ещё одну попытку договориться со своей ушастой проблемой.

— Может, ты наконец закончишь придуриваться? — спросил я, стараясь звучать максимально спокойно и уставше.

— А что? — обернулась Ако, её глаза сияли злорадным торжеством. — Тебе не нравится?

— Просто в восторге, — ответил я абсолютно ровным, почти монотонным голосом, пытаясь парировать её издевательский тон. — Но это, знаешь ли, отвлекает.

— Ой, бедненький! — фальшиво надула губы Ако. — Сочувствую. Наверное, очень трудно быть тобой. Держись там. Не унывай.

Паскуда.

— Я надеюсь, ты хотя бы трусы наденешь, когда мы придём в деревню?

— Ха! Ещё чего! — Ако вздёрнула носик, не сбавляя шага. Она шла впереди, и её юбка всё так же опасно колыхалась. — Я всем буду говорить, что это ты заставил меня их снять! Хитрый извращенец! Заставил бедную девочку ходить по лесу голозадой, чтобы удовлетворить свои низменные потребности!

— Да кто в это… — начал я с издёвкой, собираясь заявить, что ни один вменяемый человек не поверит в эту чушь.

Но в этот самый момент из-за поворота впереди показалась маленькая, скрипучая двухколёсная тележка, запряжённая унылым осликом. На деревянных козлах, покачиваясь в такт ухабам, сидели двое — дед и бабка, которые очень отдалённо напоминали кротов. Оба, кажется, мирно дремали.

Заметив незнакомцев на дороге, Ако резко замерла. Я заметил, как её пальцы машинально потянулись к краю юбки, инстинктивно пытаясь её опустить. Видимо, внутренняя шкала бесстыдства была откалибрована строго на одного зрителя — меня. Встреча с посторонними, да ещё и в таком почтенном возрасте, явно входила в противоречие с её «наказанием».

Однако! Похоже, кроличья вредность и желание дожать меня до конца на этот раз одержали верх над смущением.

Демонстративно хмыкнув, Ако вздёрнула носик ещё выше, приняла вид неприступной королевы и пошагала вперёд по дороге, как по подиуму. Причём её бёдра задвигались с удвоенной, совершенно неприличной амплитудой. Она раскачивала задницу из стороны в сторону так откровенно и мощно, что, клянусь, если бы мы сейчас плыли на лодке, она бы перевернула её к чёртовой матери одним движением таза.

Тележка медленно приближалась. Старички просыпались, потирая глаза за стёклами очков.

— Как же вы меня все… бесите, — тихо, с обречённостью проговорил я, покачав головой, и, опустив глаза в пыль дороги, поплёлся следом. Херню творила Ако, но стыдно почему-то было мне.

Между тем тележка приближалась. Ослик неторопливо перебирал своими маленькими, запылёнными копытцами, а сидящие на козлах старики начали постепенно выплывать из морока дремоты.

Первым ожил дед. Это было видно невооружённым глазом. Его дремлющее, морщинистое лицо вдруг исказилось, а маленькие глазки округлились до огромных размеров. Старик, забыв обо всём на свете, уставился прямо на бесстыдно виляющие в двух метрах от него бёдра Ако.

Следом очнулась бабка. Она потёрла глаза, протёрла очки, моргнула, охнула… И её реакция была куда более бурной. Её рот раскрылся в немом крике, и она принялась тыкать костлявым пальцем в мою сторону. Причём тыкала она не в моё лицо, а чётко на уровень пояса, где моё собственное «наказание» стояло твёрдым, недвусмысленным обелиском. Второй рукой она отчаянно затормошила деда, пытаясь привлечь его внимание к, по её мнению, главной угрозе.

Однако деда по-прежнему волновали исключительно кроличьи прелести. Его голова, будто на невидимой шарнирной установке, плавно поворачивалась вслед уходящей Ако. Мне на секунду показалось, что ещё чуть-чуть и он свернёт себе шею, когда она, гордо выпятив грудь, прошла мимо телеги, бросив на старика короткий, высокомерный взгляд.

В какой-то момент бабка, видя полное отсутствие реакции супруга, быстро сообразила, в чём причина его внезапной слепоты. На её лице отразилась целая гамма чувств: от возмущения к чистой, праведной ярости.

И когда мы с Ако уже миновали тележку и оставили её позади, до меня донеслись обрывки короткой, но очень выразительной семейной сцены:

— Ты куда свои гляделки намылил, пердун старый?!

Я оглянулся и увидел, как бабка, стянув с себя туфлю, встала на козлах и принялась лупить несчастного деда по его лысой макушке. Тот лишь беспомощно прикрывался от такой стремительной атаки.

— Ой! Мать! Да я ж ничего!

— НИЧЕГО-О?! ГЛАЗА ВЫКЛЮЧИ, СКОТИНА СЕДАЯ! У меня, говорит, не стоит! Не стоит у него, говорит! Я тебя…