Дым и шрам (ЛП), стр. 35

— Ты…

— И все же, — перебила она, — мог бы включить воображение. Или великому сэру Седрику Торну, чемпиону Кингсхелма, такое не по силам?

— Воображение?

Элирия закатила глаза. Все следы недавних тяжелых воспоминаний исчезли, и ледяная, равнодушная маска привычно встала на место.

— Да, воображение. Способность разума мыслить творчески и находить решения. Не слыхал о таком?

— Я знаю значение этого слова, — сухо ответил он. — Просто это не самая сильная моя сторона.

— Надо же, кто бы мог подумать, — съязвила она. — Ну что ж. Придется мне фантазировать за двоих. — Девушка снова постучала посохом по поверхности зеркала, изучая отражение.

— Прекрати, — осадил ее Седрик. — Я-то думал, Призрак — это легендарный воин, а не импульсивная дура.

Она подобралась:

— А я думала, ты рыцарь, а не унылый мудак.

— Унылый? — переспросил он с наигранной обидой, перенимая тон, которым Тристан часто подкалывал его самого. — К твоему сведению, многие находят меня весьма очаровательным.

Ответный смех Элирии прозвенел в тесной комнате, как колокольчик. Это был невыносимо красивый звук.

— Неужели? — переспросила она. Глаза ее искрились, а улыбка сияла.

Седрик усердно переводил взгляд куда угодно, лишь бы не смотреть на это преобразившееся, сияющее лицо.

— Когда я не заперт с безрассудной фейри, которая считает отличной идеей из любопытства тыкать посохом в странные магические зеркала.

— А я-то надеялась, что застрять со мной — это лучший момент твоего дня. — Она пожала плечами и повернулась обратно к зеркалу. — Признай, сэр Брюзга. Без меня ты бы сдох от тоски.

Седрик издал короткий издевательский смешок:

— Как раз наоборот, уверяю тебя. Я был бы в восторге, не приходись мне нянчиться с той, кто воспринимает любую опасность как…

— Ты? Нянчиться со мной? — Элирия снова залилась звонким смехом, перебивая его. — А вот это самое смешное, что я слышала… за очень долгое время. Сколько тебе лет, человек? Не больше двадцати девяти? Тридцати?

Седрик что-то пробурчал.

Девушка приложила ладонь к уху:

— Прости, не расслышала.

— Двадцать восемь, — буркнул он.

— Тем более.

Седрик скривился:

— А тебе самой-то сколько?

Элирия наигранно ахнула:

— Как не стыдно! Разве ты не знаешь, что грубо задавать такие вопросы даме?

— Я не грублю, — нахмурился он. «И никаких дам я тут не вижу», — хотелось добавить ему, но он вовремя прикусил язык: слишком уж это было бы просто.

Элирия поцокала языком:

— Мне двести шестьдесят один год, если тебе так интересно.

Седрик быстро прикинул в уме продолжительность жизни фейри. Они спокойно доживали до девятисот лет и дольше.

— То есть… по сути, мы с тобой одного возраста?

— Поверхностное суждение, но ладно. Если полностью списать со счетов мои лишние века жизненного опыта.

Седрик прикусил изнутри губу, чтобы не улыбнуться:

— Пустила бы ты хоть каплю этого «жизненного опыта» на то, чтобы понять, что нам делать, вместо того чтобы издеваться надо мной.

В ее изумрудных глазах заплясали бесы:

— Давай так: ты расслабляешься, а я займусь делом.

— Звучит как проигрышная сделка для нас обоих.

— Как раз наоборот, — возразила она, вскидывая посох на плечо и поднимая тонкий бледный палец к зеркалу. — Это называется взаимовыгодной ситуа…

Она едва коснулась зеркала кончиком пальца, но этого хватило. Поверхность снова стала жидкой, и от точки касания поплыли золотые круги.

Седрик слишком поздно услышал ее резкий выдох.

Расплавленное золото мгновенно метнулось по запястью вверх, обхватило руку и поволокло Элирию за собой.

Седрик рванулся вперед, вытянув руку, пытаясь схватить ее, вытащить назад. Он опоздал на какую-то долю секунды: пальцы лишь задели несколько длинных прядей барвинкового цвета, прежде чем Призрака затянуло в позолоченную бездну. В комнате остался лишь резкий грохот: сброшенные посох и кинжалы Элирии со звоном отскочили от каменного пола.

Рябящее золото замерло, снова превращаясь в глухую стену.

Черт.

Седрика охватила паника. Куда она делась? Все должно было идти совсем не так.

Или так?

И тут его осенило: может, произошло не самое худшее? Разве он только что не жаловался, что застрял здесь с ней? Тогда почему пульс отбивает чечетку? Почему доспехи резко стали тесными?

Седрик с силой ударил кулаком в перчатке по стене — раз, другой. Камень содрогнулся. Рыцарь отступил на шаг:

— И это, по-твоему, единство?! — крикнул он в пустую комнату.

Словно отвечая ему, стена снова замерцала, и золотистый свет заплясал между замысловатыми витками нарисованных лоз.

— Пусти меня, — потребовал он.

— Ты уверен? — отозвался в его голове голос. Не жуткий, многоголосый гул Арбитра, а чей-то другой. Высокий. Детский. И пугающе знакомый.

По спине Седрика пробежал холодок. Он мотнул головой, сбрасывая оцепенение:

— Да, — ответил он, прижав ладонь к камню.

— Даже зная, с какой тьмой тебе придется столкнуться?

Рыцарь сглотнул:

— Я встречу все, чего потребует испытание.

Голос в его разуме одобрительно замурлыкал, и камень снова растаял, уступая место волнующемуся жидкому золоту. Седрик затаил дыхание, ожидая, что зеркало поглотит его так же, как Элирию.

Ничего не произошло.

Челюсти Седрика сжались. Он постучал перчаткой по зеркалу — звук вышел такой, словно он стучал по обычному стеклу.

— Что это значит? — спросил он вслух.

— Пока поднят щит, тропа закрыта. Сбрось свою броню, — пропел голос в голове, — и открой свою правду.

— Что значит… — Он посмотрел на свое отражение: на сияющую кирасу, на тяжелые наплечники. — Ты ведь в буквальном смысле, да?

Седрик готов был поклясться, что услышал у себя в голове ментальный аналог пожатия плечами.

Он закусил щеку. Элирии не пришлось снимать защиту, Испытание приняло фейри такой, какая она есть. Конечно, мягкий кожаный корсет и брюки, облегавшие ее стройную фигуру (не то чтобы он разглядывал, разумеется), совсем не рыцарские доспехи. Но неужели он должен поверить, что у самой закрытой и язвительной женщины в мире не было собственного щита?

Золото буйно и нетерпеливо забурлило. Наконец рыцарь принялся снимать доспехи. Первыми на пол полетели перчатки; Седрик размял затекшие пальцы. С глухим звоном упала кираса, и этот звон эхом отозвался глухим ударом в груди Седрика. Он привык к надежному, успокаивающему весу стали у самого сердца.

Деталь за деталью, броня опадала к его ногам. И когда он расстегнул последнюю пряжку, на него накатила странная легкость. Это не было физическим облегчением от избавления тела от тяжести металла. И уж тем более это не было чувством свободы.

Это была тревога… будто он лишился опоры.

Седрик снова взглянул на свое золотистое отражение. Он больше не был сэром Седриком Торном, чемпионом Кингсхелма, воспитанником и вассалом лорда Левиафана Черча. Он был просто… Седриком.

Эта мысль напугала его настолько, что на мгновение он захотел повернуть назад. Спрятаться в безопасность привычной личины и найти другой путь — какой угодно, лишь бы пройти дальше.

Оставить доспехи означало оставить те части себя, которые он понимал. Нужно идти вперед беззащитным и безрассудным.

Голым.

Уязвимым.

Он ненавидел это чувство.

Но Испытание требовало правды, а правде больше нельзя было прятаться за сталью.

Оставшись в одном дублете, штанах и сапогах, Седрик аккуратно положил свой меч и кинжал рядом с оружием Элирии, которое он заранее прислонил к стене подле своих доспехов. Жетон маны он заправил под воротник дублета, вздрогнув от одной мысли о том, что у него заберут и его.

Он постарался проигнорировать то, как голос в его голове снова излучал одобрение, когда он встретился взглядом со своим отражением в позолоченном зеркале.