Отморозок 10 (СИ), стр. 30

— Само собой.

— Вот и хорошо.

Игнатов молча кивнул, развернулся и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, он услышал за спиной:

— Володя.

Он обернулся.

Потапов по-прежнему стоял у окна, но теперь смотрел уже не во двор, а прямо на него.

— Времена меняются. Те, кто поймут это раньше других, будут не просто служить системе. Они будут пользоваться ей. Это большая разница.

Игнатов выдержал его взгляд.

— Я понял.

Он вышел в приемную, тихо прикрыл за собой дверь и, даже не взглянув на улыбнувшуюся ему секретаршу, пошел на выход, не сбавляя шага. Лицо у него было спокойное. Только в серых глазах появился новый, жесткий блеск.

Внизу уже зажгли вечерний свет. По коридору, через открытое настежь окно, тянуло легким сквознячком. Где-то в конце этажа дежурный сержант что-то записывал в журнал. Две машинистки курили на лестнице, негромко обсуждая покупки. Обычная служебная жизнь большого ведомства.

Но Игнатов уже думал не о ней. В голове быстро, почти по-боевому, раскладывались люди. Их адреса, старые связи, чьи-то долги, чьи-то амбиции, чья-то ненависть к блатным, у кого треснула жизнь после Афгана, кто злой, кто голодный, кто умеет молчать.

Потапов сейчас делал большую ставку. Очень большую. И Игнатов хорошо понимал — если собрать группу правильно, она пригодится не только генералу. Именно эта мысль мелькнула у него самой первой, когда он вышел из здания в теплый московский вечер. И он не стал ее от себя отгонять.

Утро во дворе у Татьяны Владимировны всегда начиналось со звуков. Сначала глухо стукнула крышка ведра. Потом за стенкой кто-то закашлялся так, будто спал всю ночь в цементе. Следом скрипнула калитка, зашуршали чьи-то тапки по двору, и уже потом, как завершающий аккорд, хозяйка громко, с досадой в голосе, сказала кому-то через забор.

— Софа, да я вас умоляю, ну не вешайте вы снова свои простыни на мою сторону. У меня и так тут уже курорт, а не двор.

Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. В комнате было уже светло, но еще не жарко. После корабля, после сырой ночи на берегу, эта тесная пристройка вдруг начала ощущаться почти роскошью. Четыре стены. Кровать. Щеколда. Умывальник во дворе. И главное — предсказуемость. Здесь меня хотя бы не ждали с ножом за дверью.

Я сел на кровати, осторожно потянул бок. Гематома еще ныла, но уже не так, как в первый день. Плечо тоже тянуло меньше. За два дня я отоспался, отъелся, привел в порядок голову и тело, понемногу включился в городской ритм. Купил на толкучке еще одну рубашку, дешевую легкую ветровку, кепку, спортивную сумку попроще. Постригся. В зеркале парикмахерской на меня уже смотрел не человек, которого ночью выбросило на камни, а вполне обычный молодой отдыхающий или приезжий по делам — из тех, что летом шляются по Одессе десятками тысяч. Именно это мне и было нужно.

Во дворе Татьяна Владимировна уже хозяйничала под навесом у питавшейся от газового баллона плиты.

— Доброе утро Татьяна Владимировна! — Вежливо здороваюсь и иду умываться.

— Доброе — буркнула она, продолжая заниматься своим делом.

Через минуту, будто между прочим, спросила:

— Юра, вы сегодня завтракать у меня будете или опять где-то по людям?

— Где-то по людям, — ответил я, подставляя сложенные лодочкой ладони под уличный рукомойник и с удовольствием плеская водой в лицо. — Не хочу вас объедать.

— Ой, напугали, — фыркнула она. — Объесть меня тут еще никто не смог. Но смотрите сами. Только если опять к вечеру заявитесь голодным, я вам борща не обещаю.

— Приму за угрозу, — усмехнулся я.

Она хмыкнула, но уже без настороженности первого дня. За два прошедших дня я не напился, не привел девку, денег не клянчил, ночью не шлялся туда-сюда. Для таких женщин этого было достаточно, чтобы перевести квартиранта из опасной категории в терпимую. Про паспорт она больше не говорила, а я сам, естественно, не напоминал.

На улице уже прилично припекало. Я шел к остановке неторопливо, с той самой правильной походкой, когда человек ни от кого не бежит, никуда не опаздывает и вообще давно здесь свой. У продуктового магазина уже тянулась очередь, значит что-то выбросили на прилавок. У пивной точки двое мужиков в мятых футболках, шортах и шлепанцах спорили, кто кого угробит быстрее — перестройка торговлю или торговля перестройку. На остановке массивная тетка в летнем платье с двумя загорелыми мальчишками, одетыми в одни трусики, безуспешно пыталась удержать на месте надувной круг, авоську с персиками и собственное раздражение. Рядом мальчишка в коротких шортах, с ластами и маской под мышкой, ковырял носком пыль и на полном серьезе рассказывал другому, что в этом году на Ланжероне воды уже не как раньше, но зато она прямо теплее молока.

К остановке подошел старый, дребезжащий трамвай. К середине дня его салон был забит битком. Я втиснулся внутрь вместе со всеми кто находился на остановке. В салоне пахло разогретым пластиком, потом, и очень сильно женскими духами. Двери с трудом закрылись и трамвай тронулся с места. На поворотах вагон подвывал, люди плавно качались, единой плотной массой, чей то острый локоть сильно давил мне в бок.

Так я доехал до Куликова поля, вышел и дальше уже пошел пешком. Хотелось снова зайти в Привоз ногами и подышать по пути свежим воздухом после потной тесноты трамвая.

На этот раз я не кружил по рынку долго. Уже знал, куда иду и кого ищу. Семеныч нашелся там же, у мясного ряда, только теперь он стоял не один, а рядом с каким-то усатым типом в дешевой спортивной куртке надетой поверх рубахи, несмотря на жару. Увидев меня, Семеныч не дернулся, но взгляд у него изменился. Узнал.

Я не подошел сразу. Сначала купил у бабки стакан теплого кваса, выпил, немного постоял у прилавка, будто что-то выбираю, и только потом неторопливо подошел. Семеныч скользнул по мне взглядом.

— А, — сказал он, не здороваясь. — Курортник с характером. Не свалил еще из города?

— И не собираюсь — с улыбкой отвечаю ему. — Большой город пока держит.

— Смотри, чтобы этот город тебя за бейцы не взял, — с усмешкой буркнул он. — Чего тебе надо?

— Для начала — еще нормальных денег.

Он коротко кивнул, как человек, у которого пазл сошелся — раз вернулся, значит первая сделка прошла правильно.

— Сколько на этот раз?

— На триста.

Теперь уже он посмотрел на меня внимательнее. Не удивленно, а с внутренним пересчетом. Сорок долларов — это один разговор. Триста — уже другой.

— Неплохо ты здесь отдыхаешь, — заметил он.

— У каждого свои привычки.

— Угу.

Он не стал торговаться на людях. Только качнул головой в сторону:

— Идем.

На этот раз свернули не в том же месте, а чуть дальше, за рыбными рядами, где между старыми сараями и кирпичной кладкой был узкий проход, пахнущий кошачьей мочой. Там снова уже маячил знакомый конопатый Леня. Увидев меня, он хмыкнул, будто старого знакомого встретил, но ничего не сказал.

Семеныч встал напротив.

— Показывай.

— Сначала курс.

Он даже глазом не моргнул.

— Пять, как в прошлый раз.

Я кивнул.

— Сегодня уже лучше. — не удерживаюсь от комментария.

— Не наглей, — сказал Семеныч. — Просто день хороший.

Достаю из внутреннего кармана ветровки три свернутые стодолларовые бумажки. Он взял их аккуратно, развернул, посмотрел, передал Лене. Тот глянул на свет, потер бумагу пальцем, кивнул.

Семеныч полез под рубашку, достал свой поясной кошель. На этот раз считал быстрее. Деньги у него были уже разложены так, что видно: человек привык работать с крупными суммами.

Он отсчитал полторы тысячи, красными десятками, фиолетовыми двадцатьпятками и зелеными полтиниками. Положил деньги на перевернутый ящик.

— Считай.

Я пересчитал. Купюры были немного затертые, как раз то, что надо. Мне нужна не красота, а ликвидность.

— Нормально, — говорю ему.

— Ну а ты как хотел? — хмыкнул Семеныч. — Чтобы я тебя по второму кругу воспитывал?