Семь смертоносных шипов (ЛП), стр. 48
— Белла, прошу, — умоляет Роуз.
Ее глаза останавливаются на нем, и я вижу, всего на одно мгновение, отчаяние, печаль, страх в них.
— Ты понятия не имеешь, с чем мы столкнулись, Роуз, — шепчет она. — Годами я… делала все возможное, чтобы защитить наших сестер, тебя, Королевство. Но наша мать…
Ее плечи внезапно дергаются, и глаза мечутся по комнате, вглядываясь в тени. Она поворачивается к Роузу и наклоняется ближе.
— Слушай внимательно, проклятый идиот, иначе мы все погибнем. Брось этот нелепый квест с ней, — она указывает на меня, — и используй любую жалкую магию, что течет в твоей ужасной коже, чтобы спрятать…
Странный скрежет заполняет камеру, доносясь со всех сторон — а затем я слышу низкий стон, словно от животного, испытывающего боль.
Лицо Белладонны бледнеет.
— Нет, — шепчет она. — Нет, нет, нет…
— Что ты наделала, Белла? — кричит Роуз, сильнее сжимая мою руку.
Кости выпадают из ниш, громоздясь кучами на каменном полу. Полуразложившиеся тела рушатся вниз: некоторые вздутые, с мраморной кожей, другие — с древней, как пергамент, кожей, натянутой на скелеты. Они с грохотом сваливаются в груды.
А затем эти груды начинают двигаться.
Они встают, один за другим — королевские мертвецы. Частично съеденные торсы, черепа, к которым все еще прилипла кожа, внутренности, волочащиеся по грязи позади них. Они все идут на нас — мстительные мертвецы, короли и королевы, которые хотят, чтобы я присоединилась к ним в загробном мире.
— Белла, останови это! — вопит Роуз. Его лицо белее мела. Я понимаю: его яд не действует на тех, кто уже мертв.
Белладонна теперь на коленях, ее глаза полны ужаса.
— Я не могу.
Позади нее груда окровавленной плоти, которая когда-то была телом Королевы, приходит в движение. Оно извивается, влажные пятна освещаются мерцанием свечи. Собираясь воедино, перестраиваясь, размазывая кровь по камню темными полосами, Королева поднимается со своего места упокоения. У нее осталось недостаточно тела, чтобы стоять, поэтому она плывет, подобно призраку. Кости и куски плоти в лохмотьях висят на ее полусломанной грудной клетке. То, что когда-то было ее сердцем, болтается на нитях внутренностей. Ее грудь обнажена и вспорота, кровь и желтоватые нервы свисают с нее.
Желчь подступает к горлу. Дрожа с головы до ног, я хочу кричать, хочу плакать.
Спокойствие!
Контроль!
Ее лицо прекрасно и бело, как снег. Она с трудом открывает глаза, словно они были слипшимися от сухости, но когда открывает, ее взгляд немедленно находит мой.
— Девочка Теней, — рычит она.
Мертвая Королева бросается на мое лицо, широко открыв рот, оскалив зубы. Ее костлявые пальцы впиваются мне в голову, причиняя боль, отбрасывая нас обеих назад, пока наши глаза встречаются. И в этот момент, точно так же, как у Белладонны в тронном зале, ее зрачки расширяются, поглощая остальную часть глаза, пока они не становятся полностью черными, и она тянет меня внутрь, внутрь, в эту тьму.
— Виола! — ревет Роуз.
Прежде чем мир погружается в черноту, я замечаю маленького серого мальчика-призрака, стоящего надо мной и наблюдающего холодными глазами.
Кровавая Анни.
Кровавая Анни.
Кровавая Анни.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Должно быть, вот что такое плавание.
Странное ощущение парения сотрясает все мое тело. Глухой гул наполняет уши. Я заставляю себя открыть глаза, и я вовсе не в воде. Я в лесу, хотя видела его только на картинах. Дубы, высокие и темные, возвышаются надо мной, а воздух пахнет дико и непривычно — полон пыльцы, земли и всего живого. В замке Арагоа таких запахов нет.
Я моргаю и сажусь. Я лежу на участке земли под огромным дубом, и сквозь ветви над головой вижу лунный свет.
Лунный свет.
Я никогда не видела луну — лишь ее тусклое свечение сквозь Туманы.
Здесь все как во сне, сонно. Но если это сон, то он ярче любого, что мне снился. Как я могу чувствовать холод декабрьского воздуха? Как я слышу стрекот сверчков и далекий крик сов?
Я опускаю взгляд с луны, и впереди вижу поляну среди деревьев.
А в центре стоит фигура, накрытая белой тканью. Она совершенно неподвижна, словно возникла из ниоткуда лишь мгновение назад. Я с трудом поднимаюсь на ноги и делаю шаг к ней. Меня поражает реалистичность того, как чуть проминается земля, как хрустят под ногами веточки.
Фигура не двигается.
Саван старый — его края истрепаны и серы, как у белой простыни, которую стирали слишком много раз.
Мне следовало бы повернуть назад, но рациональная, отвечающая за самосохранение часть моего мозга спит. А та часть, что питается тьмой? Эта часть бодрствует.
Я делаю шаг на поляну, и все звуки стихают — шепот ветра и стрекот насекомых исчезли, воцарилась полная тишина.
Внутри меня все переворачивается, но ноги движутся, словно ведомые высшей силой. Я делаю еще шаг ближе, травинки едва касаются моих ног, словно перья. Я вижу, как покрывало слегка шевелится, будто от ветра, которого здесь нет. Фигура не шелохнулась.
Я должна снять это покрывало. Я знаю это костями. Как знаю свои тени. Как знаю свою собственную тьму.
И все же я понимаю: когда я сделаю это, что-то во мне сломается. Пути назад нет. Это последний вдох.
Наконец я на расстоянии вытянутой руки. Я протягиваю дрожащую ладонь, и кончики моих пальцев касаются ткани…
Фигура шевелится, и я отдергиваю руку.
Это лишь небольшое движение, словно то, что под тканью, сделало глубокий вдох.
Я снова протягиваю руку. Страх схватил меня за горло.
Это неизбежно.
Так было всегда.
Я сжимаю пальцы на покрывале. Тяну, и оно опускается на землю.
У меня есть лишь мгновение, чтобы разглядеть лицо передо мной — лицо, которое, где-то глубоко внутри, я знала, что увижу. Испуганное и бледное лицо маленького мальчика, призрака, что преследовал каждый мой шаг на протяжении недель. Моего брата.
И он шепчет — его голос звучит реальнее, чем когда-либо: «Кровавая Анни. Кровавая Анни. Кровавая Анни».
Слезы жгут глаза, когда я смотрю в его глубокие карие очи. Не зная точно, что имею в виду, я умоляю: «Пожалуйста».
Его лицо искажается, выражение всепоглощающей ярости овладевает его маленькими чертами. Не успеваю даже вдохнуть — он бросается на меня. Я ахаю и падаю назад, а он вцепляется в мое лицо острыми ногтями. Мы валимся на землю, он дерет мои волосы, лицо, шею своими зазубренными ногтями.
Я кричу.
Я плачу.
Нет, это не мои крики. Я заставляю себя открыть глаза. Мой брат плачет. Звук этот похож на то, как если бы я слушала, как раскалывается моя собственная душа. Мое сердце разбивается — оно разбивается, и я знаю, что никогда не оправлюсь, даже когда он полосует мою кожу ногтями, как ножами, а я тщетно пытаюсь его оттолкнуть.
Слезы катятся из моих глаз.
Покончи со мной. Я заслужила это.
И я перестаю сопротивляться. Мои руки падают на траву, и я позволяю своему маленькому брату терзать меня, глядя на луну.
Какая прекрасная смерть. Под луной, с травой под спиной.
Еще больше слез стекает по щекам. Нет, это кровь. Скоро все закончится.
Но тут две руки обвиваются вокруг горла моего маленького брата.
— Нет! — кричу я. Но его глаза выпучиваются, когда руки сжимаются сильнее, перекрывая доступ кислорода.
— Отпусти его!
Впервые в жизни, когда я призываю свои тени, молю их выйти, они не приходят. Сейчас они подводят меня. Именно тогда, когда я больше всего в них нуждаюсь.
Я ненавижу не Роуза. Не Королеву Марию, не Белладонну или принцесс — я ненавижу свои тени. Болезнь, что течет в моих венах, которую невозможно вырезать. Нет лекарства, кроме смерти.
Руки сжимаются сильнее, вдавливаясь в трахею брата, и я смотрю, как жизнь покидает его лицо во второй раз. И тут я вижу — эти руки затянуты в черные кожаные перчатки.
Ночь подступает к краям моего зрения.