Семь смертоносных шипов (ЛП), стр. 37

Мы молчим долгую минуту. Я разглядываю свои пальцы ног.

— Как ты это сделал?

— Что сделал?

Я сглатываю.

— Убил ее, — шепчу я. — На тебе ни капли крови.

Он — невероятно эффективный убийца. Я была слишком поглощена собственным ужасом, чтобы осознать это тогда, в святилище, но то, как он убил стражника… Он был быстрее быстрой молнии, действовал чисто и выверено. Он двигался, как тень.

Роуз долго изучает меня, и я вижу, как мысли ворочаются у него в голове. Он принимает решение. Он поворачивается, садится за мой стол и разминает кисть руки, глядя на нее, пока говорит:

— Ты не задавалась вопросом, почему мать выбрала именно меня своим наемным убийцей? Есть причина, по которой она заставляет убивать меня, когда могла бы легко приказать это сделать любому из своих пресмыкающихся стражников.

Пока он говорит, он снимает перчатку, стягивая ее с каждого пальца по отдельности. Делает он это медленно, нарочито, чтобы я могла видеть каждое движение.

— Я не был рожден таким, как мои сестры. В конце войны Кастель нанес внезапный удар по родной провинции моей матери, Септании. Они сожгли ее дотла. Каждый дом. Перебили всех мужчин, женщин и детей. Сожгли поместье семьи моей матери, монастырь, где она обучалась магии.

— Как ты знаешь, одна из ее способностей — это своего рода… созидание. Когда она увидела, что Кастель сделал с ее домом, она излила свое горе и ненависть к Королевству Смерти на землю… и это создало меня.

Я перестаю дышать, наблюдая, как он окончательно снимает перчатку. Ваффлс снова встает на лапы, в его горле клокочет низкий рык.

Я внимательно слежу за лицом Роуза. Его губы сжаты в тонкую линию.

— Я не… настоящий, Синклер. Не такой, как ты. Я воплощение ее ненависти. — Он поднимает взгляд на меня, и на его губах играет медленная, печальная улыбка. — Видишь? Неудивительно, что ты меня ненавидишь. Ты правда не можешь с этим поделать.

Он позволяет перчатке упасть на поверхность стола.

— Я знаю о магии достаточно, чтобы понимать: таких, как я, не должно существовать. Это идет против природы.

Я смотрю на его обнаженные руки. Раньше я их не видела — длинные, бледные, изящные пальцы, словно у художника; вены, змеящиеся к запястьям и уходящие под рукава.

Я поднимаю взгляд на его лицо. Радужки, похожие на осколки хрусталя, стали пыльно-серыми. Я держусь за спинку кровати — кажется, если я отпущу ее, то сама рассыплюсь на куски.

— Хочешь знать, почему я ношу эти перчатки? Почему я не прикасаюсь к людям? — говорит он, и его голос звучит низко и опасно.

Я вижу, как ходят желваки на его скулах, и понимаю: он решает, стоит ли рассказывать мне, стоит ли обнажать эту часть своей души. И, честно говоря, я не уверена, что хочу, чтобы он это делал. Это кажется опасным, словно лезть в змеиное гнездо, даже если какая-то мазохистская часть меня этого жаждет.

— Я проклят, Виола, — шепчет он.

Не думаю, что когда-либо раньше слышала, чтобы он называл меня по имени. То, как оно звучит в его устах сейчас — сырое, разрушенное, — пробуждает во мне что-то, что заставляет желать разделить с ним эту тьму. Насладиться ею, спрятаться, пока мир не станет добрее.

— Проклят? — повторяю я.

Он кивает.

— Слишком реален, чтобы быть иллюзией. Слишком призрачен, чтобы быть по-настоящему живым. Поэтому я живу… полужизнь, не здесь и не там. Просто чистая ненависть, воплощенная в плоти.

Мои ноги — а возможно, и сердце — несут меня к нему, прежде чем разум успевает осознать, что я делаю. Я стою прямо перед ним, зажатая между его коленями, пока он сидит за моим столом. Он смотрит на меня, нахмурившись.

— Ты настоящий, — шепчу я, словно открываю тайну. — Ты такой же настоящий, как и я. Плоть, кровь и кости. Ты не ненависть твоей матери. Ты — это ты.

Я знаю это. Глубоко и истинно. Вопреки всем доказательствам, он не тот, за кого себя выдает.

Неожиданно он встает, так близко, что между нами почти не остается пространства. Он тянет руку к моей щеке, и я, кажется, готова упасть в обморок, когда он лишь едва касается моей кожи обнаженными пальцами.

Он наклоняется ближе, и в его глазах, под темными ресницами, я вижу потерянного мальчика.

— Ты не понимаешь, — говорит он. Его голос звучит угрожающе, и у меня возникает лишь подозрение, что я совершила страшную ошибку. — Видишь ли, так я их убиваю. Мое прикосновение — яд. Я ношу кинжалы, чтобы это было быстро, чтобы это было милосердно, но они не обязательны. Одним прикосновением я могу убить любого человека, мейгу или нет, не оставив ни единого следа на его теле. Я мог бы лишить тебя сознания одним движением кисти.

Он делает именно это движение, едва не касаясь моей щеки.

— Если бы я сделал больше… скажем, если бы я поцеловал тебя…

Я хватаю ртом воздух. Его глаза прикованы к моим. Я так напугана, что, кажется, сейчас рухну на колени. Но есть и другая эмоция — что-то теплое, липкое и порочное, чему я не назову имени.

— Ты бы умерла, — шепчет он.

Дрожь проходит по всему моему телу. Мне в голову приходит развратная мысль: такая смерть могла бы быть довольно прекрасной, и что такой поцелуй мог бы стоить своей цены.

Я делаю глубокий вдох, чтобы вернуть самообладание.

— Но я касалась тебя, — говорю я. — Я прикрывала тебе рот рукой. А несколько дней назад, когда я ударила тебя…

Он кивает, не сводя с меня глаз.

— Ты сильнее многих, а мейг убить труднее, чем остальных. Вот как я на самом деле понял, кто ты. Я догадывался насчет теней, но когда ты коснулась меня… Когда ты ударила меня по лицу в тот день в Коммонс, я узнал это с абсолютной уверенностью.

Я вспоминаю… жжение в ладони, когда я закрыла ему рот рукой; острую боль в кулаке, когда мои костяшки врезались в его нос; то пьянящее, невесомое чувство, которое охватывает меня, когда он подходит близко.

Мое дыхание срывается, когда я вдыхаю воздух, выходящий из его легких.

О.

Он наклоняется еще ближе, кончики его туфель касаются моих.

— Мне интересно…

Его нос почти касается моего, и я решаюсь встретить его взгляд, посмотреть в его глаза, такие темные, что они кажутся угольно-черными. Я вижу каждую ресничку, каждую мысль, каждое сомнение и каждое безрассудное решение.

Его губы едва касаются моих. Мгновенно тени срываются с кончиков моих пальцев, и тьма наполняет мою кровь. Зрение затуманивается. Я плыву где-то между реальностью и сном, в долине тени смертной.

Прямо мне в губы он шепчет:

— Как много от меня ты смогла бы выдержать, прежде чем я отнял бы твою жизнь, Синклер?

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Мои колени подгибаются. Я оседаю вперед, и Роуз подхватывает меня, когда я балансирую на грани обморока. Святой Ваффлс лает, и я возвращаюсь в реальность, отшатываясь от принца и падая обратно на кровать. Я тяжело дышу, глядя снизу вверх на его внушительную фигуру.

Он едва не лишил меня сознания, используя проклятие своей кожи против меня. Мерзавец.

— Не делай так, — выплевываю я.

Он моргает, словно сам очнулся от сна.

— Я… — Он опускает голову.

Мне нужно очистить разум. Нужно подумать. И я знаю, что не смогу сделать это здесь, в комнате с Роузом. Он злодей, а я дура.

Я постоянно совершаю одну и ту же ошибку, снова и снова тянусь к нему, как мотылек к пламени свечи, прежде чем вспомнить, что ему нельзя доверять, что он жесток и смертельно опасен. Я подхожу слишком близко, принимая наше перемирие за безопасность. А потом обжигаюсь.

Он убил Королеву.

Он убил Королеву ради тебя, — шепчет мое предательское сердце.

Но все равно. Все стало слишком сложно, границы размылись. Мне нужно во всем разобраться, и я до сих пор чувствую, как стучит кровь в висках после этого… почти поцелуя.

Все это совершенно невыносимо.

— Если Королева мертва, — говорю я, садясь и отодвигаясь от Роуза подальше. — Значит… наш временный союз окончен, верно? Больше никакой опасности. Нет нужды продолжать этот фарс. — Я снимаю кольцо Рокеларов с пальца, смотрю на него мгновение, прежде чем протянуть Роузу. Внутри что-то болезненно сжимается.