Кодекс Охотника. Книга XXXXXL (СИ), стр. 8
— Иди сюда, — сказал он беззвучно. — Ты слишком долго был вне дома.
Сосуд шагнул, и Пиррон запустил в него энергетические щупальцы в самую душу, туда, где под Печатями древнего врага тихо и ровно горел его собственный украденный свет, после чего тут же начал тянуть его обратно…
— Э-э, слышь, ты, головешка! Руки убрал быстро!!!
Сосуд подал голос так внезапно, что Пиррон едва не выпустил добычу. Сосуд, оказывается, не лишился воли, как был должен по его зову и сейчас яростно сопротивлялся его влиянию — живой, пьяный и наглый, но несгибаемый, сейчас противостоящий ему, Владыке Истинного Пламени, который… растерял где-то всё своё былое Величие…
— Печень мою не трожь, она у меня одна такая уникальная! И огонёк тоже уже не твой! Обвыкся он тут, прижился. В жопу иди!
— Тихо, — поморщился Пиррон и надавил.
Воля смертного хрустнула и рассыпалась, как осколки льда, но до конца не растаяла, и это было более чем странно! Она огрызалась даже раздробленная, больно жгла, защищаясь, упрямая и глупая, и Пиррон с неудовольствием понял, отчего вор выбрал именно этот сосуд. Не за его силу, а за его характер! Точнее, за тупое, животное упрямство! И, надо признать, не прогадал. Огонь-то в нём был его собственный, а вот воля была чужой, человеческая, и она не прогибалась, вопреки всему. И Пиррон её возненавидел. Пиррон тосковал по своему Пламени, но оно не стремилось вернуться обратно.
Пиррон тянул, и вместе с Огнём в него текли обрывки воспоминаний сосуда, налипшие на пламя, как копоть. Дети. Много детей. Смех за длинным столом. Какая-то девчонка с волосами цвета пламени, яркая и красивая…
Пиррон на мгновение замер, распознав и в ней свою кровь. Его Пламя, раздробилось и разбежалось искрами по мирам, заняв другие человеческие тела. И их было больше, чем одна, и где-то далеко они горели все разом, сами не зная, чьё это в них Пламя…
— Надо же, — прошелестел он почти удивленно. — Потомство? Тупой дурак! Кто же так разбрасывается своей силой?
Голод шевельнулся в нём… Знакомый, жадный, тот самый, что когда-то его и погубил. Потому что вот с этого всё и началось, если уж совсем начистоту. Хотя Пиррон давно разучился быть честным даже с собой, но это было фактом.
Сначала ты просто самый сильный. Потом Огня становится слишком много, и уже не ты им управляешь, а он тобой. И в один прекрасный день ты просыпаешься над остывающей золой того, что ещё вчера было населённым миром, и даже не помнишь, что произошло. Миров он сжёг столько, что давно перестал считать; он их и не помнил — их помнил огонь, не он.
А потом за ним пришли…
Тут память рвалась в клочья, и Пиррон был этому даже рад. Охотники. Кто-то, кто гнал его через века, миры и эпохи с тупым, нечеловеческим упорством, но он ускользал каждый раз, он был хитёр, он был умен, он всегда, всегда уходил, и всё равно за спиной снова слышался этот мерзкий запах Кодекса. И, в конце-концов, его догнали…
И вот тут в памяти у него снова образовывалась выжженная дыра, потому что лица погубившего его врага он не помнил. В его памяти там, где должно было быть лицо его губителя, зияла дыра, голубого цвета, как-то заклинание, которым этот вор его ударил. Он помнил только небо чужого мира, что раскололось надвое, и планету, которая на его глазах пошла трещинами и рассыпалась в щебень и пыль, что до сих пор, наверное, кружит там, у той рыжей соседней планетки. Странно, но при почти полном отсутствии памяти, он помнил название той планеты, где его наконец-то догнал Охотник и где он принял свой последний бой… Фаэтон… Какое дурацкое название!
А ещё он помнил ту единственную, невыносимую секунду, когда чужая рука вошла в его душу и выдрала кусок его самого живьём, с корнем! Долбанный Душелов! Он вырвал кусок его Истинного Пламени! Кусок самой его сути!!!
Тогда он всё же сбежал, использовав свой туз в рукаве. Превратившись в жалкий огрызок, тень самого себя, но всё же сбежал. А вор остался парить над взорванным миром и кажется, сам удивился тому, что натворил. Потому что за его спиной, у той самой соседней голубой планетки, в её небе один за другим начали открываться Разломы…
Что было дальше, Пиррона уже не касалось. Он забился в свою звезду и уснул на целую вечность… ну, почти на вечность, на какую-то жалкую тысячу лет, и всё это время его украденный Огонь жил чужую жизнь: воевал, любил, спивался и растил детей.
Но теперь он вернулся домой и снова будет принадлежать ему!
— Не выйдет у тебя нихера, — вдруг сказал сосуд тихо и устало, уже без прежней наглости. — Я, знаешь ли, тоже не первый век живу и одну вещь понял точно. Огонь сам решает гореть ему или нет и где ему гореть. Его нельзя заставить, с ним можно только попытаться подружиться. А ты этого так и не понял. Оттого и превратился в долбанную головешку. Урод…
— Замолчи, — сказал Пиррон, и на этот раз в его голосе явственно проступил страх, потому что сосуд, чёрт бы его побрал, был прав, а ещё потому, что тянуть Огонь наружу выходило мучительно медленно, а времени у него не оставалось совсем.
А времени не оставалось по простой причине. Нельзя было просто так взять и забрать из мира Огненного Императора. Это не та шалость, что проходит незамеченной: рано или поздно кто-то его хватится, кто-то пойдёт по следу, кто-то явится за сосудом.
Совсем недавно кто-то уже попробовал его дверь на прочность. Этот «кто-то» действовал нагло, шел он без всякой разведки и без того почтительного трепета, с каким подходят к логову спящего бога. В его убежище ломанулись нахрапом, буквально «с ноги», как ломятся в кабак за минуту до закрытия, так что свёрнутое пространство содрогнулось от края до края, Печать взвыла дурным голосом, и Пиррон, в ужасе, вложил в неё всё, что у него ещё оставалось, а ведь оставалось реально немного, просто чтобы дверь всё-таки выстояла, пусть и на одном честном слове…
Но после того, как он сумел отбиться, он узнал того, кто ломился, узнал по запаху серы, пергамента и специальных чернил для договоров, к которым примешивалась та особая, сотнями лет настоянная ненависть, что невозможно спутать ни с чем другим.
Из всех тварей Многомерной, из всех охотников, богов и падальщиков, что могли набрести на его убежище, судьба привела к нему худшего… Нет, не героя и не праведника, а мерзкого, очень злопамятного и дотошного Демонолога, у которого к нему был свой отдельный, очень личный и очень давно просроченный счёт за один сгоревший дотла мирок на другом конце Вселенной, о котором сам Пиррон и не вспомнил бы, не ткни его носом. И вот этот-то гад не отступится ни за что, ведь такого не купишь, не запугаешь и не уговоришь, потому что вернётся и добьет он его не за деньги, а из чистого, ничем незамутненного удовольствия!
И сейчас Пиррон чуял его уже постоянно, те же характерные запахи, что и в прошлый раз, только теперь куда ближе, и это… пугало.
Сейчас Демонолог двигался уже не вслепую, не нахрапом, как в первый раз, а уверенно, но осторожно. Похоже, эта сволочь успела всё разнюхать, всё запомнить и теперь хочет вернуться, чтобы доделать начатое. Пиррон вцепился в свой так и не извлеченный Огонь, как утопающий цепляется за соломинку, и потянул его быстрее и отчаяннее, до натурального треска в самой душе сосуда! Но всё равно чувствовал, что не успевает, что старый алкаш, которому достался его Истинный Огонь и не думает прекращать сопротивление, а вот его старый враг уже почти здесь, идёт не торопясь и, чёрт бы его побрал, идёт с веселой улыбкой!
Глава 4
Где-то в Многомерной Вселенной
Константин задолбался. В этот раз пробраться в чужой мир оказалось до отвращения муторно, и раздражала его даже не сложность, а сам факт, ведь закрытых дверей он не признавал нигде. Ну, разве что тот самый Закрытый мир, куда его когда-то занесло, да ещё один, из которого он до сих пор не мог выбраться и который, собственно, и стал причиной его самого первого путешествия. Но это были мелочи.