Кодекс Охотника. Книга XXXXXL (СИ), стр. 7

Ну здравствуй, дорогой Скульптор. А я всё гадал, ты сам явишься или пришлёшь визитку.

Всё-таки не удержался старый гад. Загнанный в угол, потерявший армию, лишившийся почти всех союзников, он всё равно не смог пройти мимо открытой форточки в обороне Земли. Учуял слабину и тут же ткнул в неё пальцем, чтобы проверить, не забыл ли Охотник закрыть дверь. Что ж, дверь я открыл специально. И как раз для того, чтобы ты, костлявый, сунул в неё свою неуважаемую морду.

— Как думаешь, справятся? — спросил я, не оборачиваясь, и вытащил из стоящего рядом ведра со льдом ещё одну бутылочку.

— Обижаешь, — буркнул Волк. — Я большинство из них сам лично гонял.

И вот тут началось самое, ради чего мы, собственно, и притащили сюда пиво.

Из-за холмов, навстречу костяной волне, вылетела монгольская конница. Вылетела, блин, без всякого построения, с развевающимися знаменами с диким, азартным гиканьем, от которого у меня самого мурашки по спине побежали. Настоящие безумцы, нравятся! Эти ребята встречали армию нежити не с ужасом, а с искренней, детской радостью человека, которому наконец-то нашлось развлечение по душе.

— О, вон тот, слева, на пегом, — я ткнул горлышком бутылки в сторону особо шустрого всадника, который на полном скаку снёс саблей башку костяному псу, а потом, не глядя, воткнул вторую саблю в подбежавшего скелета. — Ставлю на него, что он первым наберет сотню фрагов. Червонец.

— Принято, — раздался сзади знакомый голос.

Это подтянулся Москаленко с парой десятков гвардейских офицеров, притащив с собой складные столики, несколько пакетов чипсов промышленных размеров и, что характерно, уже готовую тетрадку для записи ставок. Вот кому надо было идти не в гвардию, а в букмекеры. Через минуту у нас на холме образовался полноценный тотализатор.

— Господа, ставки! Принимаю ставки! — вещал Москаленко тоном заправского конферансье. — На количество тварей с одного заезда, на самого результативного, на того, кто первым доберётся до большого костяного! Кто ещё не поставил — тот сам себе злобный буратино!

А внизу тем временем творилась не битва, а форменное избиение. Хотя нет. «Избиение» — это слишком грубое слово для такого искусства. Монголы не просто рубили нежить, они с ней играли. Заманивали здоровенных костяных мясников в ловушки, набрасывали арканы, стаскивали их с ног и втаптывали в степную пыль десятками копыт. Огневики выжигали целые проплешины в наступающей орде. А один особо одарённый паренёк умудрился заарканить костяного пса, раскрутить его над головой и запустить, как булаву, прямиком в морду набегающему мяснику. Оба рассыпались в труху.

— Вот это школа, — уважительно протянул я и хлопнул Волка по плечу. — Признайся, ты ими гордишься. Хорошо натаскал, чё уж там. Прям приятно смотреть.

Волк промолчал. Но я-то видел, как у этого сурового мужика едва заметно дёрнулся уголок губ, а в глазах, обычно холодных, как декабрьское утро, мелькнуло что-то очень похожее на отцовскую гордость.

— Это не гордость, — наконец выдал он, отхлебнув пива и глядя прямо перед собой. — Это их работа. Они просто делают то, что должны.

Сказано это было настолько сурово и с таким каменным лицом, что я чуть пивом не подавился. Богом клянусь, если бы этому нашлась киношная роль, Волка бы взяли на неё вперёд любого Стэйтема, даже без проб.

— Ну да, ну да, — покивал я. — Работа. А то, что ты им лично полгода зубы вставлял и с стрелять учил, это так, случайно вышло.

— Ну а ты некоторым из них Печати лично ставил и чо? — пожал плечами Волк. — И, вообще, не отвлекай, Сань. Не мешай болеть.

И мы замолчали, хоть и ненадолго. Сидели плотной группкой, ели чипсы, потягивали холодное пиво и азартно, как последние футбольные фанаты, орали с холма, подбадривая своих. Внизу гибла последняя надежда Костяного Скульптора зацепиться за этот кусочек Земли, а мы делали ставки, кто первым доберётся до большого костлявого. К слову, добрались они быстро. Причём сразу трое, и потом ещё долго спорили, кому засчитывать фраг.

Хорошо-то как, а! Вот в такие моменты я и понимал, что всё делаю правильно. Что Земля справится. Что не зря я тут корячусь.

Я как раз потянулся за очередной бутылочкой, полностью, кажется, заслуженной, когда за нашими спинами воздух едва слышно дрогнул, потянуло чем-то древним, тягучим и до боли знакомым, а бархатный женский голос промурлыкал прямо над ухом:

— Развлекаетесь, мальчики?

Где-то в Многомерной Вселенной

Погасшая звезда без имени

Когда-то его звали Владыкой Истинного Пламени, и это не было ни лестью придворных, ни преувеличением летописцев. Это было просто… фактом! Как «море» зовут морем, а «солнце» солнцем. Он и был таким солнцем. Тем, глядя на которое щурились даже боги.

Но прямо сейчас он стал углём…

Пиррон Негасимый — какая горькая, какая издевательская вышла у судьбы шутка! Сейчас он лежал в самом ядре мёртвой звезды, в холоде, которого не должно существовать там, где когда-то бушевал ядерный огонь, и грел в ладонях жалкую горсть собственного тепла, боясь дышать на неё слишком сильно. Он проснулся не сегодня. Он проснулся достаточно давно, чтобы успеть осознать всю глубину той ямы, в которую сам себя закопал.

Потому что Печать треснула!

Он ставил её из последних сил, целую эпоху назад, когда бежал, обугленный и обворованный, и знал только одно: если его найдут в таком виде, добьют не из ненависти даже, а из милосердия, как добивают покалеченного зверя. Он замуровал себя в остывающем сердце звезды, куда не сунется ни один живой, свернул пространство так, чтобы сюда никто не смог попасть ни снаружи, ни он не мог выйти изнутри и… уснул.

Да, «ни войти, ни выйти» работало в обе стороны, и это его полностью устраивало. Пусть считают, что он сгорел окончательно. Ведь мёртвого его не будут искать.

В Печати появилась трещина. Тонкая, как волос, но он-то знал, что это значит: снаружи что-то надломило саму ткань Мироздания, он чувствовал отголоски чужой большой драки, незабываемый запах Смерти и кучу других сущностей Многомерной Вселенной. Кто-то там, наверху, устроил нехилую зарубу, и от этого и треснула и его гробница.

А сил заделать трещину у него не было. Не было сил ни бежать, ни спрятаться заново, ни хотя бы снова уснуть по-настоящему. Он был простым угольком, который сейчас боится даже сквозняка.

И оставался у него ровно один выход. Где-то там, в этой большой, шумной, полной Охотников Вселенной, всё это время вечно тлел его собственный огонь… Огонь подло украденный, выдранный из него живьём! Нужно вернуть его, чтобы набрать хоть на часть от былого и тогда можно будет либо бежать по-настоящему, либо спрятаться так, чтоб вовек не сыскали, либо снова замуроваться в каком-нибудь мёртвом камне на новую тысячу лет. Без Истинного Огня он был никем и ничем. А Огонь у него был только один, и жил он теперь в чужой груди.

Пиррон закрыл глаза и потянулся вовне. Осторожно, как нищий тянет руку, стыдясь собственной слабости. Он позвал не голосом, он просто затребовал свою кровь, как хозяин требует то, что принадлежит ему по праву Первого пламени. И кровь откликнулась… Ну, ещё бы она не откликнулась!

— Слушаюсь, повелитель.

Из свёрнутого пространства, покорно и тупо, как телёнок на верёвке, вывалился… человек. Седой, помятый, пропахший до неприличия дорогим вином, с лицом старого пьяницы, повидавшего слишком многое в своей жизни. Смертный сосуд. Кувшин, в который тот вор когда-то слил ворованный дар Истинного Пламени, и запечатал энергией своих Печатей. Его Истинного Пламени!!!

Пиррон смотрел на человека и не сразу понял, чего в нём сейчас было больше — брезгливости или радости. Ведь по факту, перед ним сейчас стоял он сам: его Пламя, зашитое в чужое тело, прожившее в нём века и нахватавшееся за это время человеческого дерьма… Забавно! Огонь научился пить алкоголь, чтобы не сойти с ума. А ведь этому он сам, Пиррон, когда-то так и не смог научиться.