Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ), стр. 225

– Значит, глотай молча и не морщись, – усмехнулся я, – Шэнь в этом деле понимает больше, чем мы с тобой вместе взятые.

– Так кто же спорит, ваше сиятельство. Только больно его пойло противное.

– Это да. Сам пробовал, знаю. Слушай, Тимоха… По крестинам всё решено. Через три дня проведем. В воскресенье. И ты, брат, к этому времени должен встать. Хоть на пять минут, хоть держась за стенку, но встать. Шаховская сказала, без тебя все это мероприятие утратит половину значимости. Я с ней согласен. Понял?

Тимофей приподнял голову от подушки. У него даже лицо как‑то посветлело.

– Понял, Павел Саныч. Встану. Слово даю.

– Вот и договорились.

Ставки в этом деле я поднял вполне сознательно. Когда‑то давно, в прошлой жизни, в Москве меня один хирург научил простой вещи: раненому мужику нужна причина. Не бульон, не микстура и не сочувствие в глазах медсестры, а конкретное дело, которое без него не сделается. Тимохе такую причину я только что выдал.

Хотел уже уходить, когда вахмистр вдруг задал вопрос, на который точно расчета не было:

– Павел Саныч. А что ж не рассказываете новости? Говорят, Соломон Маркович с дочкой приезжали?

Я замер, посмотрел на пластуна внимательно.

– Кто доложился?

– Матрёна бульон приносила. Бормотала чего‑то. Мол, гости важные были, и барышня красивая про меня спрашивала. Я поначалу решил – блазнится. А после Шэнь заходил, увидал, что мучаюсь в догадках, и подтвердил. Приезжала.

Ну и разведка у нас. Токуму Кикан со своими шпионами может расслабиться и идти учиться к кухаркам. Раненый, который лазарета не покидает, ухитрился заполучить информацию из двух источников сразу.

– Ой да ну, – усмехнулся я. – Было дело. Приезжала Рахиль Соломоновна. С вареньем малиновым, с пирожками. Хотела тебя навестить, да Сергей Петрович грудью встал в дверях. Пригрозил напоить касторкой всякого, кто полезет к болящему.

Тимофей качнул головой, тихо хмыкнул.

– Строгий у нас доктор.

– Строгий. Сказал, варенье можно приносить не раньше, чем через неделю.

Снова помолчали. Вахмистр смотрел куда‑то мимо меня, в холстину.

– Ну а сама‑то она как? – спросил тихо, будто через силу.

– Хорошо она, Тимофей, – Я положил ладонь вахмистру на предплечье, – Ты же понимаешь, что Блаун столь трогательную заботу со стороны дочери не оценил. А главное – он насторожился. Теперь не успокоится, пока не выяснит, в чем дело. Придется тебе, Тимоха, ответ перед рассерженным отцом держать. Не могу сказать, что меня вся эта ситуация радует, но… В любом случае буду на твоей стороне. Если надумаешь, поедем к Соломону свататься. Не уверен, что еврей это сватовство переживет, однако так скажу. Твое счастье для меня важнее предрассудков и условностей.

Пластун на мгновение прикрыл веки, потом снова посмотрел мне в глаза.

– Спасибо, Павел Саныч.

– Спи, Тимоха. Выздоравливай.

Вышел из комнаты, прикрыл ширму и направился к дверям.

На улице уже плотно легла ночь. Керосиновые фонари на столбах горели ровно, только чуть подрагивали от мороза.

Селиванов возился у складских дверей с амбарным замком. Похоже, Бессонов успел передать управляющему мое распоряжение насчет хранения товара.

– Пётр, –окликнул я его, – Как Гастон появится – вели, пусть ко мне сразу идет.

– Понял, ваше сиятельство.

– И ещё. Найди Манью прямо сейчас, передай ей одно слово – полночь. Она сама всё поймёт.

– Сделаю, Павел Александрович. Прямо сейчас.

Управляющий даже бровью не повёл. Вот за что я ценю Селиванова – у него есть редчайшая способность не задавать вопросов, ответы на которые ему знать не положено.

Кивнул Петру, мол, молодец, мужик, двинулся дальше.

В конторе поднялся на второй этаж, скинул шубу прямо на топчан, уселся за стол. Пододвинул чернильницу, взял чистый лист и начал набрасывать список дел на ближайшие дни.

Деньги для Чжао. Две с половиной тысячи даянов, и желательно не одной кучей, а по‑человечески, с разделением по двум заказам. Разговор с Соломоном Марковичем по деталям поставки Ковальскому. Крестины. И по каждому пункту куча нюансов.

Посмотрел на получившийся перечень, мысленно усмехнулся. Убийство есаула, похищение человека, поставка спирта и таинство крещения младенца – всё в одном столбике, аккуратным почерком. Хорошо, что этот листок никто, кроме меня, не увидит. Прямо записки маньяка какие‑то.

Прошло минут двадцать. Может, чуть больше.

С улицы раздался знакомый скрип – открывались ворота. Я поднялся, подошёл к окну, отодвинул занавеску на пару пальцев.

Во дворе стоял наёмный извозчичий экипаж. Не наш. Из него неспешно выбрался Михаил, кивнул вознице, расплатился. Извозчик развернулся и покатил обратно к воротам.

Грузин постоял с минуту у крыльца, глядя себе под ноги. Просто стоял и смотрел в снег, будто мысленно решал какую‑то задачку. Потом двинулся к конторе.

Я отошёл от окна, чтобы он меня не заметил.

Спускаться навстречу и лезть с расспросами не стал. Не тот момент. Рано пока.

Через минуту услышал, как Михаил поднялся по лестнице и прошёл по коридору к своей комнате. Тихо прошел, но в то же время не таясь. Ну что ж… посмотрим.

Сел обратно за стол. Снова занялся писаниной. Теперь уже по более важному вопросу. Попытался прикинуть план своих действий на ближайший год, до момента отплытия в Шанхай. Прежде об этом только думал, а теперь захотелось прописать каждый пункт со всеми нюансами. В итоге за полчаса исчеркал всю бумагу стрелочками, схемами и цифрами.

Свеча подгорала, оплывая на подсвечник кривым восковым языком. Заменил её на свежую, прикурил от старой. Лампу зажигать не стал. Подкинул полено в буржуйку, послушал, как оно занимается. Больше заняться было нечем, разве что распланировать ещё дела.

Внизу тихо стукнула входная дверь. Потом послышались шаги, медленные, но уверенные. Знакомая походка.

Через мгновение раздался стук в дверь. Три коротких удара.

– Войдите, – ответил я негромко.

Створка открылась. На пороге появился Гастон.

Мокрая шапка, снег на плечах, воротник пальто поднят до самых ушей. Щёки красные от мороза. Судя по виду, французу пришлось немало погулять по улице.

– Mon prince, – кивнул он.

– Заходи. Садись.

Танкист снял шапку, отряхнул её о колено, повесил на спинку стула. Скинул пальто, устроился напротив меня.

– Ну что, князь, – произнёс спокойно, будто речь идет о погоде. – Расскажу как есть. А ты потом сам решай, что с этим делать.

Я откинулся на спинку кресла. Приготовился слушать.

По одной фразе Гастона стало ясно – готового вердикта не будет. Он разложит по фактам, а выводы оставит мне. И это, между прочим, признак человека, которому можно доверять серьёзные поручения. Дураки всегда приносят готовое мнение. Умные приносят информацию.

– Bon . Начну по порядку. Твой Михаил вышел часов около восьми. Пешком. Добрался до угла Артиллерийской, там взял извозчика. Я тоже взял, велел ехать следом, но не близко. Михаил отпустил свой экипаж на Китайской. Потом вошел в кафе. Небольшое, приличное. «Волга». Заведение средней руки, куда по вечерам стягиваются коммивояжёры, младшие чиновники, приезжие из Мукдена и Владивостока. Место, где можно встретиться и спокойно поговорить, ни на кого не оглядываясь.

Француз помолчал немного, потом продолжил.

– Я пару минут погулял неподалеку, затем вошёл следом. Твой князь выбрал столик у стены, спиной к залу. Заказал что‑то поесть и вино. Я сел через два стола, за колонной. Тоже заказал. Развернул газету, будто читаю. Смотрел через край. Минут десять он ждал. Потом вошёл мужчина.Voilà.  Не китаец. Европейский вид. Лет тридцати пяти или сорока, точно не скажу. Невысокий, сухопарый, чернявый. Волосы аккуратно подстрижены. Бородка узкая. Не борода, а такая… – Гастон провёл пальцами по подбородку. – Comme un espagnol … Как у испанца.

– Одежда?

– Приличная. Comme il faut . Тёмное пальто, шляпа. Не бедный, но и не богач. Господин с положением, только положение у него небольшое. Я бы сказал – мелкий чиновник.