Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ), стр. 199

– Готова? – спросил я с усмешкой, демонстративно оглядывая китаянку с головы до ног.

Даже в этой ситуации меня распирало от желания дразнить стерву. Чтобы она нервничала и смущалась. Другой вопрос, что от нее такой реакции хрен дождешься.

– Готова, князь, – кивнула девчонка с невозмутимым лицом. Хотя, конечно, мой взгляд заметила и его скрытый смысл поняла.

Тут же с другой стороны материализовался француз. Он появился из темноты совсем бесшумно, как снежный барс.

Этот тоже принарядился по погоде и обстоятельствам. Тёмные брюки, плотный свитер, жилетка из овчины, точь‑в‑точь как у меня. Видимо, Шаховская одевает всех мужиков из одного и того же сундука.

Я молча протянул танкисту оружие, тот без всяких вопросов его принял и сунул за пояс.

– Mon prince. Mademoiselle , – Гастон коротко кивнул в сторону китаянки.

Манью слегка растерялась, но тут же взяла себя в руки. Она не ожидала, что с нами будет еще кто‑то, да еще совершенно незнакомый.

– Идём, – бросил я негромко.

Двинулись через двор к лазарету. Шли след в след – я первый, Манью за мной, Гастон замыкающим. Снег под подошвами хрустел тихо, по‑зимнему. Над крышами стояла густая чернильная маньчжурская темень, только на сторожевой башне всё так же тлел крошечный оранжевый огонёк часовой папиросы.

Глава 7

Манью доказала свою полезность с первых же минут. Она откуда‑то притащила лампу. Так понимаю, взяла ее из комнаты Шэня. Девчонка просто испарилась на пару минут, а вернулась уже с керосинкой.

Гастон забрал у китаянки " светильник" и скользнул в подземный ход первым, за ним полезла китаянка. Я держался сразу за ней, замыкал нашу скромную группу. Деревянная крышка над головой встала на место с тем глухим стуком, которого я уже наслушался в прошлых ходках.

Воздух в туннеле стоял плотный, тяжёлый, отдающий той особенной подвальной кислятиной, которая берётся за горло и держит до самого выхода. Свет керосинки выхватывал из мрака сводчатые стены, аккуратно выложенные кирпичами, и массивные крепи из лиственницы, подпирающие свод. Хлынов, сукин сын, строил основательно. Не для одной партии контрабанды, а на годы.

Манью шла передо мной ровным, выверенным шагом. Ее хрупкий силуэт маячил в полумраке, в подрагивающем свете лампы. Девчонка не оглядывалась, не замедлялась, ни разу не споткнулась о неровность пола. Пёрла вперед с уверенностью, как ходят по собственной кухне в темноте – на ощупь и по памяти. Видать, исхожена эта тропа реально не раз.

Где‑то слева, за стеной, послышалось тихое журчание. Подземный ручей или подтёк из городской водопроводной трубы – хрен поймёшь. Капля сорвалась с потолка, упала мне за шиворот. Холодная, мерзкая. Невольно дёрнул плечом.

– Аккуратнее, князь, – не оборачиваясь, тихо бросила Манью. – Скоро будет понижение. Свод сядет.

– Помню.

Через минут пять туннель действительно начал съёживаться. Сначала пришлось чуть пригнуть голову, потом – заметно склониться. Гастон впереди шёл практически согнувшись пополам, чтобы не зацепить затылком за потолок. Я с моим юным аристократическим ростом, в общем‑то, мог идти почти прямо. А вот Тимоха, доведись ему сейчас оказаться рядом, скрючился бы в три погибели и матерился бы до самого выхода, как делал в прошлый раз. Не знаю, почему я вспомнил вахмистра. Наверное, эта тревога за его здоровье один черт сидела в моем подсознании и не хотела уходить.

Минут через семь дошли до развилки. Налево – широкий рукав в овраг, прямо – узкий проход в особняк. Гастон молча поднял лампу, оглянулся и вопросительно глянул на меня.

– Прямо, – коротко обронила Манью, хотя ее уж точно никто не спрашивал.

Француз кивнул, двинулся вперед. Мы с девчонкой пошли следом.

Здесь стало совсем низко. Своды нависали так, что даже мне пришлось идти склонившись, как идёт человек, ныряющий под низкую балку в каком‑нибудь старом погребе. Гастон скрючился ещё сильнее, чем раньше. И только Манью продолжала спокойно топать вперед. Маленькой, хрупкой девушке узкий тоннель не доставлял никаких хлопот. У природы свои представления о справедливости, и я в очередной раз убедился, что они на стороне миниатюрных стерв.

Шли молча, еще минут десять. Под ногами хрустела земля вперемешку с мелкими камнями и мусором, пока прямо перед тупиком не сменилась щербатыми каменными плитами. Лампа в руке Гастона мерно покачивалась, тени метались по стенам, как пьяные малолетки на дискотеке.

В голову лезла всякая чушь, наверное, из‑за нервяков, которые один черт не отпускали. Например – что эта тропа теперь стала рабочей, отлаженной. Сделаем ещё пару ходок и будем гулять по ней, как до родного сортира. Хлынов бы оценил иронию. Барыга строил для контрабанды, чтобы снабжать китайских революционеров, а получилось – для русского князя с французом и девчонки, идущих грабить японского майора. Ирония судьбы.

Туннель упёрся в кирпичную стену. Гастон замер, поднял лампу выше, осветил тупик.

– Mur. Дальше нет возможности, – констатировал он шёпотом.

– Все там есть, – ответил я. – Манью, твой выход. Мне известно, где скрытый механизм, но через тебя не доберусь. Ты загораживаешь проход.

Девчонка молча пролезла французу под локоть, присела на корточки у цоколя и просунула пальцы в узкую щель без раствора. Она нащупала железную скобу, замаскированную под ржавую железяку, и потянула на себя. Через мгновение раздался щелчок.

Кусок стены бесшумно сдвинулся внутрь, открыв узкую щель. Через неё в туннель пахнуло другим воздухом – таким же подвальным, но более холодным и сухим, отдающим винной кислотой.

Гастон присвистнул так тихо, что я скорее почувствовал звук, чем услышал.

– Tu m’étonnes, князь, – выдохнул он. – Кто придумал этот тоннель, был большим выдумщиком.

– Хлынов был ушлый, хитрожопый купец, – ответил я с усмешкой. – Что, в общем, одно и то же. Манью, лезь первая.

Китаянка бочком протиснулась в проём. Гастон передал ей лампу, потом полез сам. Я проскользнул последним. Каменная секция за моей спиной бесшумно встала на место.

Погреб был именно таким, каким я его запомнил с того, первого визита, когда мы с Тимохой прошли по следам Манью. Сводчатый потолок, побеленный известью. Дубовые стеллажи в три яруса вдоль обеих стен. На полках – пузатые бутылки, потемневшие от времени, с тонким слоем пыли. Французские, испанские, портвейн, виски. Хлынов, очевидно, любил вино, как иные мужики любят баб – со знанием дела и без всякой жалости к кошельку. В центре погреба стоял массивный дубовый стол, на нём – графин с рюмками, нетронутые с самого ухода прежнего хозяина – в прошлый раз я даже не обратил на него внимания в темноте. Ближе к правому углу – узкое оконце с чугунной решёткой под самым потолком. Через мутное стекло пробивался едва заметный лунный отсвет.

Гастон опустил лампу на стол, повернулся ко мне. Он не задавал никаких вопросов, просто ждал дальнейших указаний.

– Хорошо, – я развернулся к девчонке. – Манью, ты говорила, что предполагаешь, где именно надо искать тайник. Мы тебя слушаем. Это погреб?

Девчонка отрицательно качнула головой.

– Нет, князь. Нам надо в дом.

– В дом? – я посмотрел на неё в упор, пытаясь вспомнить прошлый рассказ китаянки. – То есть нам надо пройти через двор. Но особняк охраняют гвардейцы, от главного въезда нас будет видно.

– Не будет, – Манью говорила тихо, но твёрдо. – Мы проберемся без проблем. Нам нужен кабинет Хлынова. Это единственная комната во всём доме, куда без хозяина не входил никто. Даже жена. Даже прислуга. Хлынов сам мыл там полы. Сам затапливал камин. Я знаю это наверняка. Все знали – в кабинет Хлынова нельзя. Посетители туда заходили только с самим хозяином, по личному его приглашению. Думаю, тайник именно там.

– Ты проверяла эту комнату?

– Дважды, – Манью поморщилась. – Не нашла. Но я была в кабинете всего по полчаса каждый раз, потому что торопилась. Боялась, что услышат. Половицы скрипят на каждом шагу. Теперь нас трое, и мы справимся в три раза лучше. Просто нужно простучать все стены, заглянуть за каждую раму, проверить каминную полку.